?

Log in

No account? Create an account
Тарковские. Отец и сын. [entries|friends|calendar]
Клуб любителей творчества Тарковских

[ userinfo | livejournal userinfo ]
[ calendar | livejournal calendar ]

ДЕРЖАВА КНИГИ. Большое интервью Арсения Тарковского Аркадию Хворощану. Часть II [27 Dec 2017|05:54pm]

_o_tets_
А.Х. - Как, по-вашему, личное знакомство с автором привносит что-то новое в восприятие его книг, обогащает ли это восприятие неожиданными гранями и оттенками?

А.Т. - По-разному случается. Впрочем, не всегда можно усмотреть здесь столь прямую и несомненную связь. Иногда знакомство предшествует восприятию, гораздо чаще — наоборот. Скажем, с детства был влюблен в поэзию Федора Сологуба, а повстречался и познакомился с ним уже в ранней молодости. Кстати, случай интересный, и я о нем коротко расскажу. Однажды, оказавшись в Ленинграде (это был 1926 год), я позвонил Сологубу и поблагодарил его за чудесные стихи, еще с ранних лет запавшие мне в душу и отложившиеся в памяти.
Сологуб пригласил меня к себе домой, и разговор наш, против моего ожидания, продлился до самого позднего вечера, чуть не до ночи.

Провожая меня, он подал мне пальто, а когда я, испытывая неловкость и смущение, пытался было возразить, он заявил неожиданно весело и остро: «Поверьте, я ведь делаю это не из подхалимства». Добавлю к слову, что в Елисаветград, где я провел свое детство, частенько наезжали столичные поэты, устраивались вечера стихов, и ребенком мне довелось увидеть Бальмонта, Сологуба, Северянина.

[читать дальше]А.Х. - А поэты-современники, с кем из них сводила вас судьба и случай?


А.Т. - И человечески, и творчески меня всегда восхищала и поражала Ахматова. Мы с ней долгие годы дружили, и она запомнилась мне скромным, мягкосердечным и удивительно отзывчивым человеком. Ни гордой, величавой неприступности, ни церемонной важности, ни высокомерия — ничего такого за ней сроду не водилось, хотя по мемуарам ее так иногда себе и представляют. На деле же она была величайшей скромницей. Незабываемо умно и колко острила. В поэзии она возродила полузабытую традицию высокого стиха.

Служенье муз не терпит суеты;
Прекрасное должно быть величаво...

Пушкинский афоризм совсем под стать ее поэтическому кредо.

А.Х. - А что цените вы в поэзии прежде всего?

А.Т. - Духовность... Трижды повторяю: дух человеческий, органически претворенный в художественную мысль, в ритмическое и образное движение стиха, в пластическую его выразительность — вот соль поэзии, ее сердцевина и суть.
Самый большой грех поэта — когда он поэзию превращает в «литературу». При этом неизбежно отмирают обильные, питаемые живительными соками корни поэзии. Поэзия же нужна душе, как хлеб, как воздух, как земная опора и небесная твердь. Она тождественна в лучших своих образцах деятельному самопознанию духа, и в этом ее смысл, ее зерно, ее возвышенный строй. Среди таких образцов — «Комедия» Данте. Но вот парадокс: «Ад» — злобная, язвительная книга, однако налет мстительного злоязычья нимало не вредит зажигательной страстности ее проповедей, не приглушает ни на йоту ее учительного пафоса, нисколько не умаляет ее духовности и веры. Впрочем, в том же «Аде» есть места, исполненные участливой нежности и горестного, искреннего сочувствия автора своим героям, как, скажем, в эпизоде с Паоло и Франческой. Перед нами сплошной кровоточащей раной обнажена любящая, отзывчивая и сострадательная душа автора, чей сосредоточенный и сумрачный облик таит в себе не презрительную надменность, не высокомерие, а лишь невыразимую сердечную скорбь, которой охвачено все существо поэта; достаточно вспомнить финал упомянутого отрывка, чтобы измерить мысленно всю глубину проникновенного авторского участия.

Дух говорил, томимый страшным гнетом,
Другой рыдал, и мука их сердец
Мое чело покрыла смертным потом;
И я упал, как падает мертвец.

А.Х. - Говоря о злобной желчности «Ада», вы, как нетрудно догадаться, имеете в виду ярость постоянно встречаемых в книге инвектив и нападок на гонителей и врагов, как костер озарившую «Ад». Но ведь в ней — все тот же карающий глагол,, которым испокон веку жива поэзия и которым ознаменована ее власть над сердцами:

И он к устам моим приник,
И вырвал грешный мой язык,
И празднословный и лукавый,
И жало мудрыя змеи
В уста замершие мои
Вложил десницею кровавой.

В «Аде» не злопыхательство обиженного судьбой и людьми человека, а неумолимая весть о грядущем возмездии: возмездии, предвозвещенном Словом. Может быть, это и дало Гейне повод полтысячелетия спустя воскликнуть в «Германии» с гневным упреком:

Ты помнишь безжалостный Дантов ад,
Звенящие гневом терцины?
Того, кто поэтом на казнь обречен,
И бог не спасет от пучины.

Книга запечатлевает и сострадание, и нежность, и ненависть, и гнев — и зачастую с равной силой. Гнев и сострадание — вообще, на мой взгляд, два живых и динамических полюса мистериальной поэзии, то есть поэзии, обнажающей внутренние коллизии духа, а не мимолетные его состояния. «Художники, — писал Блок, — как вестники древних трагедий, приходят... к нам в размеренную жизнь, с печатью безумия и рока на лице».

А.Т. - А вы заметили, кстати, как глубоко проникает мистериальный элемент не только в поэтическую книгу, но и в книгу прозаическую. Возьмем хоть Достоевского. «Идиот» — чем не образцовая мистерия с Мышкиным-Христом, Настасьей-Магдалиной, Рогожиным-Бесноватым?
Достоевский, пожалуй, единственный дает нам почувствовать в своих героях не только и не столько муку чувства, сколько муку идеи, в этом его полная исключительность в русской и мировой литературе. Его творениям присуща недосягаемая очеловеченность самых абстрактных и безотносительных категорий, а какое-нибудь отвлеченное построение или целая идеологическая система могут запросто войти у него в число «действующих лиц». Из исследователей лучше всех понял Достоевского Бахтин. Достоевский убеждает нас непререкаемо в том, что подлинное писательство всегда миссия, избранничество, и ничем иным по самой сути своей быть не может.

А.Х. - Но в таком случае книга — своеобразный жезл избраннический, орудие духовной миссии поэта?

А.Т. - Так оно и обстоит на деле, в чем нет сомнения. Для того же Достоевского книга не просто плоха или хороша сама по себе, в ней непременно заключен либо «идеал Мадонны», либо «идеал содомский», безразличной к нравственной идее она быть не может. Книга в русской традиции никогда не служила забавным пустячком, игрушкой, украшением жизни. Она всегда была фактором не столько эстетически, сколько духовно значимым. Она всегда требовала от писателя истовости, подвижничества, а от читателя огромной внутренней работы. Она была, таким образом, не моментальной фотографией человека и жизни, а летописью духовного творчества и духовной борьбы.
Издревле люди благоговели перед книгой, ибо в ней видели материализацию, навечное запечатление своих внутренних исканий. Помните, у Катулла в одном из посланий есть нежные, волнующие, проникнутые радостью и умилением слова, сказанные, казалось бы, по самому пустячному поводу: по случаю посылки книги. Уже в ту эпоху, на заре новой эры, слова эти нимало не звучали откровением. Ведь еще древние египтяне преклонились перед тайной книги и возвеличили ее как святыню. Пример под рукой: египетское «Прославление писцов», переведенное на русский Ахматовой:

Они ушли, завершив свое время...
……………………………………………………
Но имена их произносят, читая эти книги,
Написанные, пока они жили,
И память о том, кто написал их,
Вечна.
И далее:
Человек угасает, тело его становится прахом,
Все близкие его исчезают с земли,
Но писания заставляют вспоминать его
Устами тех, кто передает это в уста других.
Книга нужнее построенного дома,
Лучше гробниц на Западе,
Лучше роскошного дворца,
Лучше памятника в храме.

Да, действительно: человек умирает, а за него после смерти представительствует Книга. Книга в литературе — то же, что ноты в музыке. Книга, по существу говоря, всего лишь нотная тетрадь духа. В нее изначально заложено нечто живое, некая животрепещущая и магнетическая сила, даже... власть.
Когда я беру в руки эти бог весть когда изданные альманахи или книжечки стихов, на меня находит какое-то странное, необъяснимое чувство — не то жалость, не то печаль, не то нежность.
У каждой книги есть свое неповторимое обличье, свое очарование: одно издание ни за что не спутаешь с другим, каждое со своим «лица необщим выраженьем». Допустим, мандельштамовский «Камень» у меня был в трех изданиях: 1913, 1916 и 1922 годов.

А.Х. - Не о нем ли, Арсений Александрович, сказано в вашем «Поэте»:
Эту книгу мне когда-то
В коридоре Госиздата
Подарил один поэт;
Книга порвана, измята,
И в живых поэта нет.
.............................................
Там в стихах пейзажей мало,
Только бестолочь вокзала
И театра кутерьма,
Только люди как попало,
Рынок, очередь, тюрьма.

А.Т. - Гадать не приходится — о нем.

А.Х. - А что еще было и, может быть, сохранилось в вашей библиотеке из мандельштамовских книг, да и вообще из прижизненных сборников поэтов?

А.Т. - В свое время похвастаться было чем. Некоторых книг, что принадлежали мне, нельзя было найти даже у Розанова. Я был счастливым обладателем нескольких прижизненных изданий Пушкина: «Цыган», «Руслана и Людмилы», трех глав «Онегина».

А.Х. - Трех первых глав?

А.Т. - Нет, кажется, второй, третьей и четвертой. Был у меня Фет: «Вечерние огни», книга переводов, автобиографический двухтомник, был Батюшков издания 1817 года, Блок (ленинградское двенадцатитомное издание), пятитомник Бальмонта, выпущенный в свет издательством «Скорпион» и содержавший полное собрание переводов поэта вкупе с натурфилософским трактатом «Эврика», двухтомный Баратынский и его же «Сумерки». Вы знаете, «Сумерек» мне почему-то особенно жаль, особенно недостает их теперь моей библиотеке. Кстати, вы задумывались когда-нибудь над тем, откуда взялось это название: «Сумерки»?

А.Х. - Должно быть, «Сумерки» — название символическое? Обозначение эпохи, современной поэту, его личной судьбы, его внутреннего состояния?

А.Т. - Все правильно, но этого мало. Надо еще учесть, что аллея в Муранове, где жил Баратынский, называлась «Сумерки».
Возвращаясь к вашему вопросу о Мандельштаме, скажу, что в моей библиотеке, наряду с «Камнем», был и второй сборник поэта, называвшийся «Tristia», далее: книга переводов, выполненных им, и так называемая «Вторая книга», вышедшая в издательстве «Круг», а также «Стихотворения» издания 1928 года и небольшая книга, объединившая статьи Мандельштама о поэзии.

А.Х. - И там же «Разговор о Данте»?

А.Т. - Нет, он был написан позже и, кажется, издан отдельно лишь в 1967 году. А упомянутая книга, если мне не изменяет память, датировалась 1928 годом, за верность цифры, впрочем, не ручаюсь. Кстати сказать, коллекция моя далеко не исчерпывалась поэтическими книгами. Она содержала и полные комплекты многих журналов: «Нового пути», «Весов», «Аполлона», «Золотого руна».

А.Х. - А кроме журналов и книг было еще что-нибудь в вашей коллекции?

А.Т. - Альманахи века нынешнего («Скорпион», «Северные цветы») и века минувшего («Полярная звезда», одноименные «Северные цветы»). Так что изящная словесность представлена была во всех ее видах...

А.Х. - Есть ли, по-вашему, некая разграничительная черта, бесповоротно отделяющая литературу научную от литературы художественной?

А.Т. - Думаю, что да. Все попытки соединить художественное и научное в рамках одного произведения оказывались, как правило, неудачными и бесплодными. «Научная поэзия» (характернейший представитель Брюсов) — поэзия, расчисленная, так сказать, по шкале рассудка и не приемлющая никаких случайностей и отклонений от некоего четко установленного, едва ли не математически выработанного канона, может существовать, в лучшем случае, как обособленная культурная реалия, но отнюдь не как самодовлеющая литературная ценность. Мысль, идея, рассуждение в их отвлеченной наготе чужды искусству, и до тех пор, пока их не коснется, очеловечив, глубокое переживание, пока не опосредствует и не обновит их живое чувство, пока не обогатятся они нюансами и штрихами человеческой интуиции и психологии, — до тех самых пор дверь в поэзию для них заперта наглухо, до тех пор они в ней незваные гости. В то время, как наука — вотчинное владение рассудка и разума, искусство — и в частности поэзия — сфера эмоций и духа. И стереть это коренное различие, безболезненно преодолев его в своем творчестве, никто пока не в силах. Слишком отчетливо проведена грань, чтобы кому-нибудь отважиться переступить ее. Да и не нами придумано: по-моему, поэт должен хранить верность «стихии», и унылой точности не место в его стихах. Если, конечно, он истинный поэт. Такие именно поэты и близки мне. Их я люблю и ценю...

А.Х. - Арсений Александрович, а кто ваш любимый поэт?

А.Т. - Любимых поэтов несколько: Пушкин, Тютчев, Ахматова, Баратынский. Баратынский, быть может, первый лирик своего столетия. В лирике он воистину чародей, и неслышное, но завораживающее дуновение волшебства можно легко почувствовать в любой его строфе, уловить в любой поэтической фразе:

С детства влекла меня сердца тревога
В область свободную влажного бога;
Жадные длани я к ней простирал.
Темную страсть мою днесь награждая,
Кротко щадит меня немочь морская:
Пеною здравия брызжет мне вал!

Это из его «Пироскафа». Никому не было дано в такой степени, как Баратынскому, чувство абсолютного художественного равновесия и гармонии. Чувство это, достигнув в нем своего предельного развития, сделало его поэзию несомненно уникальной. Дивная соразмерность всех частей, объединенных в стройном целом, безупречное композиционное совершенство — вот наука, в которой поэт решительно не знает себе равных, по крайней мере в пределах отечественной традиции. Архитектоническое чутье Баратынского феноменально: стихотворные массы находятся у него в поразительно строгих и в то же время крайне нестесненных пропорциях, как бы заимствованных у лучших зодчих античности. Согласованность и гармония дышат в каждой строке поэта, навечно прокламировавшего эти свойства в своем программном стихотворении «Болящий дух врачует песнопенье...». Мера, выдержанная во всем, вплоть до мелочей (ибо в истинной поэзии нет мелочей), — вот невольная заповедь Баратынского, скромный завет, оставленный им в наследство поэтам-потомкам. Кстати говоря, у Баратынского и Ахматовой есть одно общее свойство, безусловно роднящее их обоих: необычайная строгость и всегдашняя точность их эпитета, вбитого в строку, точно гвоздь:

И муза в дырявом платке
Протяжно поет и уныло.
В жестокой и юной тоске
Ее чудотворная сила.

А.Х. - А из прозаиков кто вам особенно близок и дорог?

А.Т. - Достоевский, Лев Толстой. Меня всегда дивил и радовал своей дикой меткостью и яркостью неподражаемый толстовский язык. Слово в его романах соединяет щедрость, едва ли не преизбыточную, с особого рода психологической точностью и берет каждое явление во всем его противоречивом объеме и живой нерасторжимой совокупности. Внутренний психологический рисунок у Толстого максимально отчетлив и прост, хотя и не рожден логикой, а подсказан инстинктом. Движущая сила толстовского психологизма — наитие, а не рассудочность, граничащая со схемой.

А.Х. - И «диалектика» души носит у Толстого преимущественно интуитивный характер?

А.Т. - Возможно, пронзительная достоверность толстовского письма как раз и зиждется всецело на врожденной интуиции. Об Анне, впервые ощутившей неотразимую и пугающую новизну своего чувства к Вронскому, Толстой пишет: «Она долго лежала неподвижно с открытыми глазами, блеск которых, ей казалось, она сама в темноте видела».
Это нейтральное, по первой видимости, слово «сама» ошеломляет, как мгновенная вспышка молнии в непроглядной грозовой черноте ночного неба.
Эффект толстовской фразы не нарочитый и даже как бы нечаянный; речь его дышит почти первобытной свободой непосредственного выражения.
Он же написал о раненом седоке, сваленном лошадью наземь: «...подумал он, сам себя вставая». Какое усилие преодоления, какое напряжение тела и одновременно всего внутреннего существа героя выражено этим вроде бы чудным и неуклюжим оборотом: «сам себя вставая». Это прямо-таки колдовская сила слова, какое-то кудесничество...

А.Х. - И мастерство, как бы достигшее своего предела...

А.Т. - Мне неприятно это слово: «мастерство». В нем что-то от сапожного ремесла. По мне художество, поэзию можно определять по-разному: как служение, исповедь, музыку, тайну (провозгласил же некогда Жуковский крылатую и чеканную формулу: «Поэзия есть Бог в святых мечтах земли»), но нельзя определять как мастерство. В самом этом слове есть некий кощунственный оттенок, скрытое пренебрежение к искусству, нечто от сальериевского «символа веры»:

...Ремесло
Поставил я подножием искусству;
Я сделался ремесленник: перстам
Придал послушную, сухую беглость
И верность уху. Звуки умертвив,
Музыку я разъял, как труп. Поверил
Я алгеброй гармонию. Тогда
Уже дерзнул, в науке искушенный,
Предаться неге творческой мечты.

Поэзию и равно прозу должны питать подземные ключи, подпочвенные воды, а не литература, не книжный опыт.

А.Х. -

Как зрение — сетчатке, голос — горлу,
Число — рассудку, ранний трепет — сердцу,
Я клятву дал вернуть мое искусство
Его животворящему началу.

В этом, по всей видимости, суть?

А.Т. - Если бы меня спросили перед смертью: зачем ты жил на этой земле, чего добивался, чего хотел, чего искал и чего жаждал, я бы, не помедлив ни минуты, ответил: «Я мечтал возвратить поэзию к ее истокам, вернуть книгу к родящему земному лону, откуда некогда вышло все раннее человечество».

А.Х. - И вам удалось справиться с этой задачей?

А.Т. - Не знаю. Как и всякому стихотворцу, единственный судья мне в этом — читатель, и больше никто в целом свете.

А.Х. - Давно уже было сказано: слова поэта — дела поэта. Согласны ли вы с этой красноречивой максимой людей «задорного цеха», как обмолвился в «Онегине» Пушкин?

А.Т. - Безусловно и безраздельно принимаю ее и как свою. Для лучших художников созидание книг есть в то же время и созидание самой жизни. Книга — лицо мира, а поэт, что повинен в ее возникновении, — «нежданный сын последних сил природы». Книга, быть может, не только символ, но и синоним бытия. Она тысячью, миллионом незримых уз сплочена с окружающей нас действительностью, с тем огромным и величественным распростертым окрест миром, что дается каждому безвозмездно, как бы по праву рождения, и в который каждый окунается с головой, не проронив ни единого внятного слова или хотя бы отчетливого звука. Книга и природа словно две половины одной скорлупки, разрознить их невозможно, как невозможно расщепить скорлупу, не затронув при этом орех или не выпростав его наружу. Во имя цельности мира книга и естество должны находиться в неприкосновенном единстве,
в «неразделимом и вечном союзе», имя которому — жизнь.

Об этом, в сущности, еще столетие назад с высоким одушевлением и страстью сказал поэт:

Так связан, съединен от века
Союзом кровного родства
Разумный гений человека
С творящей силой естества...
Скажи заветное он слово —
И миром новым естество
Всегда откликнуться готово
На голос родственный его.


1979

=====================
Первую часть интервью можно прочитать здесь
=====================

Интервью взято из книги Тарковский Арсений. Стихотворения разных лет. Статьи. Заметки. Интервью. / Сост., подг. текст. и коммент. М.А. Тарковская, В.А. Амирханян, под ред. Д.П. Бак - М.: Государственный литературный музей, 2017. - 608 с.

Эту замечательную книгу, вышедшую в 2017 году, можно купить в интернет-магазинах, "Фаланстере" и др. В нее вошло много не публиковавшихся ранее материалов из наследия Арсения Тарковского.
post comment

ДЕРЖАВА КНИГИ. Большое интервью Арсения Тарковского Аркадию Хворощану. Часть I [27 Dec 2017|05:40pm]

_o_tets_



А.Х. - Арсений Александрович, поскольку мы решили поговорить о поэте и книге, первый вопрос как бы напрашивается сам собою: давно ли вы библиофил?

А.Т. - В юности библиофильство было моим коньком. Но война вылечила меня от этого «прилипчивого недуга».

А.Х. - Каким образом?

А.Т. - Весьма простым и весьма неожиданным. В апреле 1942 года я, находясь под Москвой, получил направление на Западный фронт, по пути заехал домой и, войдя в квартиру, застал прелюбопытную сцену: соседка топила печь книгами из моей библиотеки. Для этого она отделяла массивные и плотные корешки от тетрадей, и я оказался невольным свидетелем того, как разодранные и «обезглавленные» тома отправлялись в огонь. Ни горечи, ни острой жалости я в тот миг не ощутил. Происшествие с книгами представлялось пустяком, безделицей в сравнении с настоящим горем, которого крутом была полная чаша. В то время, когда каждый день грозил неизвестностью и гибелью, — не многим было до библиотек и коллекций.
[читать дальше]
А.Х. - Значит, погибло без возврата все или почти все собранное вами за добрый десяток лет, а то и за больший срок?

А.Т. - Собрание сохранилось в столь малой и незначительной своей части, что попросту потеряло право именоваться собранием. Досадно, но — что кануло в огонь, того уж никак не вернешь.

А если что и остается
Чрез звуки лиры и трубы,—
То вечности жерлом пожрется
И общей не уйдет судьбы!

А.Х. - Сказано 200 лет назад, а верно и сейчас... Но хоть что-то, хоть самая малость уцелела от вашей коллекции библиографических редкостей?

А.Т. - Осталось книг триста, не больше. Было же, по весьма приблизительному подсчету, до четырех — четырех с половиной тысяч томов. Как видите, разница внушительная.

А.Х. - Арсений Александрович, как складывалась и пополнялась ваша коллекция: хаотично, беспорядочно или отбор подчинялся некоему принципу, скажем, тематическому?

А.Т. - Я составлял собственную коллекцию в основном из произведений русских классических и современных мне поэтов. Так что достаточно строго выдерживались тематические пласты: отечественная поэзия в ее трехвековом разрезе. От истоков, питающих ее глубоко пущенные в землю корни, до густой кроны, венчающей ствол, — от одописцев и сатириков Просвещения до новейших поэтов.

А.Х. - Кстати, уж коли разговор коснулся более или менее близкой к нам поэтической эпохи, не расшифруете ли вы иносказания, заключенного в вашем стихотворении «Поэт начала века». Кто скрывается под этим плащом, в чьей

«...черной выношенной ткани
Такую стужу отыщу,
Такой возврат невыносимый
Смертельной юности моей,
Что гул погибельной Цусимы
Твоих созвучий не страшней»?

А.Т. - Видите ли, в этом стихотворении речь вовсе не о каком-нибудь конкретном лирике 1900-х годов (допустим, Миропольском, Александре Добролюбове, Коневском), но, скорей, о собирательном образе поэта, едва перешагнувшего порог нового века, как уже вдосталь успевшего отхлебнуть из его горькой и обжигающей чаши едкое, саднящее зелье беды. Вряд ли удивлю вас одним своим наблюдением, подтвержденным десятками примеров: в XX веке поэзия, вооруженная против зла клинком ядовитой иронии, часто мрачна и даже жутковата, несет в себе желчный привкус отчаяния, томления и невзгод. Ведь, что ни говори, дух трагедии в искусстве вечен, неиспепелим, а корни свои берет в глубочайшей древности. Еще архаические народы изведали его солоноватую горечь. И нам, стоящим в преддверии третьего тысячелетия, не пристало чуждаться его. Замечу, к слову, что первым моим самостоятельным чтением в детстве были «Страшные истории» Эдгара По...

А.Х. - Знаменательное в этом смысле начало. А, кстати говоря, чем был представлен в вашей библиотеке тот же Эдгар По?

А.Т. - У меня был его трехтомник суворинского издания. Книга эта мне хорошо памятна, тем более, что она первая была воспринята не на слух, не «с чужого голоса», а своим собственным дотошным и пристальным, по-детски жадным взором. Вообще, к книге, особенно любимой книге, у меня с ребячества какое-то трепетно-благодарное чувство.

А.Х. - И что-то от жреческого преклонения перед Словом, сокровенно-задушевной привязанности к книжной культуре разных веков? Не в этом ли секрет того необъятно-широкого, лишенного границ книжного фонда, на котором развертываются ваши лирические сюжеты:

Вы, жившие на свете до меня,
Моя броня и кровная родня
От Алигьери до Скиапарелли,
Спасибо вам, вы хорошо горели.

Или еще:

В обнимку с молодостью, второпях
Чурался я отцовского наследия
И не приметил, как в моих стихах
Свила гнездо Эсхилова трагедия.

Или, наконец:

Я гляжу из-под ладони
На тебя, судьба моя,
Не готовый к обороне,
Будто в Книге Бытия.

Думается, что разнообразные аллюзии и реминисценции в ваших книгах, Арсений Александрович, не случайность, не прихоть и побуждение минуты — они находятся в прямой и нерасторжимой связи с вашим общим отношением к книге, как к неусыпному стражу сокровищ всечеловеческой культуры. Наверно, помимо своей служебной функции, реминисценции выполняют в тексте и другую, являясь не только отголоском и отзвуком давнего или недавнего культурного прошлого, но и чем-то подобным магическому «Сезам, отворись», которым поэт отпирает заветные кладовые искусства и мысли?

А.Т. - Вы правы, книга важна и интересна не только сама по себе, своей конкретной словесной и смысловой наполненностью, своей, так сказать, «вещественной» структурой, но и неощутимо заложенной в ней идеей преемственности культур. Без этой преемственности невозможно помыслить себе ни одну литературу мира. У каждой национальной традиции свое лицо, свой неповторимый облик (если воспользоваться пушкинской формулой, «он вечно тот же, вечно новой»), но есть прочные, не рвущиеся от натяжения нити, которые соединяют ее накрепко с могучими глубинными пластами общечеловеческой, всемирной культуры. Творчество древних народов сконцентрировало в себе такой заряд освежающей бодрости, целомудренной ясности и чистоты, здоровой первозданной мощи и непосредственности, что способно было послужить и послужило источником развития и обновления самых разных культурных традиций, положив, в частности, основание последующему расцвету многих европейских и азиатских литератур. От магистрального русла отделялись рукава, притоки, но мировая литература оставалась в существе своем цельной и нерасчленимой, хотя и необычно пестрой, многоликой. Спору нет, традиция традиции рознь. Русская — изначально духовна, высоко и требовательно человечна и нравственна. Как цветущее и плодоносящее растение напоено живительными соками земли, так она напоена живой водой духа. В основе ее — строгое, до щепетильности, размежевание добра и зла, их отчетливое различение и их добытое кровью осмысление. Жар и трепет дерзновенной мысли, доискивающейся до самой Истины, «До оснований, до корней, / До сердцевины». Пик, предельная, высшая точка традиции — Достоевский. Французская словесность блистательна, но подчас как-то внутренне холодна и неуловимо отдалена в некоторой части своих образцов от той высшей художественной чуткости, имя которой совесть и которая составляет неотъемлемое средоточие, скажем, отечественной литературы. Французская традиция при всей ее, не побоюсь громких терминов, грандиозности и могуществе, быть может, в меньшей степени причастна к тем неотступным и страстным поискам исчерпывающей и всеобъемлющей правды о мире, той исключительной, обнаженной духовности, когда человек в своем безбоязненном и мучительном дознании сути не останавливается ни перед каким — самым горьким и сокрушительным выводом о жизни. Сдается даже, что форма нередко увлекает эту традицию больше и сильнее, нежели дух. Впрочем, это, возможно, субъективный взгляд на вещи, продиктованный скорее спецификой индивидуального восприятия, чем кропотливо-пристальным и аргументированным анализом. Моя трактовка, не исключено, покажется спорной.

А.Х. - Угол зрения, выбранный вами, действительно не трафаретен... Не правда ли, типическое выражение этой традиции, тот гений и авторитет, в котором черты ее выразились наиболее полно и явственно, — это Вольтер, представляющий как бы лицо нации и воплотивший в себе ее блистательный, острый и скептический ум?

А.Т. - Пожалуй. В немецкой же книжной культуре с великолепной полнотой выражено умозрительное начало и неоспоримо главенствует мысль, насыщенная эмоцией и исполненная бесчисленных градаций, оттенков и наслоений. Как глубоководное течение скрыто под наружной толщей воды и оттого недоступно стороннему взору, так мысль эта порой прячет от случайного, поверхностного наблюдателя свою прихотливую игру, облекаясь в образы, пленяющие своей видимой безыскусственностью и кажущейся простотой. Философствование выступает как основа художественного построения, им все скрепляется и держится. Философия здесь опора поэтического здания.

А.Х. - «И острый галльский смысл, / И сумрачный германский гений» — автор «Скифов», видимо, не ошибся, отделив друг от друга культуры двух соседних стран внутренней, непереходимою чертой, словно узаконивающей своеобычие каждой из них. Арсений Александрович, а кого из немецких классиков вы читаете с особой охотой и увлечением? Есть ли у вас кумиры в немецкой литературе?

А.Т. - Бесспорно, Гёте, Томас Манн, чью тетралогию «Иосиф и его братья» я считаю лучшим прозаическим произведением века. Затем Хессе с его «Степным волком» и «Игрой в бисер» — поистине великой книгой. Далее — романтики (Тик, Новалис) и экспрессионисты. Особенно зачитывался наш круг Гофманом.

А.Х. - Возвращаясь к мысли о духовной преемственности, не можем ли мы утверждать, что всякая книга, сколь бы цельной и замкнутой в себе она ни была, всегда находится в вольных и невольных сцеплениях с тысячами других книг, написанных прежде и после нее, даже если сдается иной раз, что стоит она совершенно особняком в той или иной литературе? Так, «Илиада» — недосягаемая вершина эллинского эпоса — породила в позднейшей европейской литературе множество разнообразнейших художественных откликов.

А.Т. - Конечно. Даже Лев Толстой, в рамках тысячелетней литературной истории едва ли не фактический наш современник, когда-то сопоставил собственный роман-эпопею с этим шедевром мировой эпической поэзии. Разве не показательны такого рода сближения, разве не глубоко знаменательны подобные переклички? Книга ведь — своего рода соединительный мост между культурами. Однако она объединяет не только разноязычные и разновременные культуры, но и целиком весь мир сущий, в своем магическом кристалле отражая и преображая его живую жизнь, полную движения и тайны.
Разве не столь же мирообъемлющи, скажем, «Божественная комедия» или «Братья Карамазовы», разве не впаяны они, как и гомеровские поэмы или творения афинских трагиков, навечно и напрочь в кольцо мирозданья, в кольцо всеобщей культуры. Книга — истинное благодеяние: через ее прямое посредство осуществляется контакт с древнейшей, корневой культурой человечества. Книга — кладезь духа, того свободного и проникновенного духа, что от века был проклинаем и казним, гоним и терзаем всеми тиранами и человеконенавистниками.

А.Х. - И не по той ли самой причине «рукописи не горят», а геростратова слава книгоубийц развеивается по ветру, точно пепел сожженных ими книг?

А.Т. - По-видимому, книга не только атрибут культуры, но и ее символ. А символы на редкость живучи, и пытка для них костром или цензурой, кажется, не существует вовсе.

А.Х. - Может быть, и в собирательстве книг заключено для человека нечто большее, нежели простой азарт коллекционирования? Не праздное любопытство и не страсть к систематике, а, очевидно, некий более действенный стимул движет истинным книголюбом?

А.Т. - Пожалуй, да. Двигателем библиофильства для меня всегда была неизбывная и давняя моя привязанность к русской поэзии. Мне удалось некогда сосредоточить в своих руках не десятки — сотни прижизненных сборников лучших русских поэтов.

А.Х. - Арсений Александрович, расскажите, пожалуйста, хотя бы бегло, что это были за издания? В самом подборе книг, надо думать, отразились в немалой степени ваши личные поэтические вкусы, интересы, пристрастия.

А.Т. - О пристрастиях и тяготениях чуть позже. Пока поговорим о библиотеке. У меня были издания многих значительных поэтов «безумного и мудрого» столетия, среди них Державин, имелись блистательные издания Струйского; Струйский, дед Александра Полежаева, был для своего времени первокласснейший издатель. Чего стоят одни виньетки и заставочные рисунки в его книгах!

А.Х. - Как легко понять, вы, Арсений Александрович, неравнодушны к оформлению книг?

А.Т. - К внешнему виду книги я отношусь ревниво и взыскательно. Для меня книга не просто набранный по страницам текст, а некое эстетическое целое, определенная вкусовая категория. К примеру, голубоватая плотная бумага, на которой печатались изысканные издания позапрошлого века, — не последний аргумент в их пользу. Да и к тому же, как оторвать, например, «Дон Кихота» или «Божественную комедию» от графических работ Гюстава Доре, иллюстрировавшего эти шедевры? Его гравюры неразлучны с целостным образом книг.

А.Х. - Как неразлучны и вечно дружественны дантовы терцины и полные воздуха и вдохновенья листы Сандро Боттичелли.

А.Т. - Да, без сомнения, связь между ними ощутительна и крепка, хотя сближение Данте-творца и Боттичелли-иллюстратора неполное и в известной мере условное. Оба они, поэт и живописец, наделены высочайшей мерой духовности, и порыв Духа безусловно роднит их. Но если первый передает внутреннюю стихию человеческого существа в пластически осязаемом, точном Слове, то второй, развеществляя мир, схватывает в нем и переносит на лист прихотливую изменчивость форм, подвижность и зыбкость очертаний, вовсе не свойственную суровому «пастырю» Италии. Не совсем верен своему источнику и Доре, который, следуя господствовавшим вкусам современной ему эпохи, сильно романтизировал сюжеты и самый стиль великого итальянца, заметно отступив в сторону от целомудренной, почти аскетической строгости дантовской манеры, неизменно сдержанной и чуждой излишеств. Обаяние старинного эстетического канона, в безукоризненной, идеальной чистоте явленного в «Комедии», насильственно и до основания разрушено благодаря бесцеремонному вторжению в авторский текст романтической фантазии художника, не склонного к рабскому копированию оригиналов. Необузданно пылкое воображение художника порой может целиком свести на нет многие черты своеобразия автора. Такой произвол не случайность, а, пожалуй, закон.

А.Х. - Таким образом, пути иллюстратора и автора могут разойтись и разойтись значительно? Пословица: «В чужой монастырь со своим уставом не входи», — здесь, стало быть, вряд ли подойдет?

А.Т. - Конечно. Неукоснительное право всякого, в том числе и иллюстратора, — творить, сообразуясь с потребностями и свойствами собственного дарования. В этом, без малейшего сомнения, и заключен источник расхождений между автором и его интерпретаторами — расхождений, которые, в сущности, почти неизбежны. Впрочем, иной раз мы становимся свидетелями как раз обратного: непостижимого родства, взаимной творческой приязни, гармонической общности художников, как в случае с Лермонтовым и Врубелем. «Пришлец туманный и немой», привидевшийся внутреннему взору поэта довольно смутно и неотчетливо, на холсте живописца предстал, так сказать, «во плоти», во всей живой и неотразимой убедительности внешнего облика. Лермонтов, верный своему замыслу, представил в Демоне не характер, и не тип, а некий оригинальный синтез высших стремлений и верований человека.

А.Х. - Арсений Александрович, а когда состоялось первое ваше знакомство с Лермонтовым?

А.Т. - Очень рано. Еще в детстве я часто слушал и читал его стихи. Почему-то больше всего полюбился мне в ту пору «Ангел смерти». Давнишней моей мечтой было написать целую книгу об издании лермонтовского «Демона» с иллюстрациями Врубеля. Это для меня неисчерпаемая тема — Лермонтов и Врубель, их странный и неотвратимый союз. Этот контраст атлетически могучей, надменно угловатой и величественной фигуры Демона, уверенно вписанной в общий фон мироздания, и небесной отрешенности его взгляда, точно опрокинутого в какие-то ему одному ведомые духовные бездны, поразителен и неповторим.

А.Х. - Помните, как Блок, памятуя об этом, писал: «У самого Демона уже нет тела — но было когда- то чудовищно-прекрасное тело. Осталась только глубина печальных очей». Не блоковский ли оксюморон невольно оттеняет ту загадочную диалектику, что сквозит в стихах Лермонтова и на полотнах его интерпретатора?

А.Т. - Лермонтов, как и Пушкин, вообще, по известному выражению поэта, «загадка русской жизни и литературы».

А.Х. - Ваша первая встреча с Пушкиным, должно быть, опередила приобщение к лермонтовским стихам?

А.Т. - Не угадали. За чтение Пушкина я принялся несколько позже. А, скажем, «Онегина» я впервые прочел лет восемнадцати, и нисколько о таком запоздании не печалюсь. Дело вовсе не в пословице «Лучше поздно, чем никогда», а в том, что с Пушкиным предпочтительно знакомиться, имея уже за душой некоторый нажитой опыт. Нужна для этого определенная возмужалость мысли. Пушкинские творения предполагают в читателе, скорей, зрелость, чем инфантильность духа.

А.Х. - Лермонтов вряд ли был единодержавный властитель ваших детских дум. Были, наверно, и другие увлечения и симпатии?

А.Т. - Без сомнения, были. Но не могу не вспомнить еще одну мелочь, связанную с Лермонтовым. В моей коллекции хранился экземпляр знаменитого прижизненного издания стихотворений поэта (Лермонтов отобрал и включил в него полтора десятка стихотворений и «Песню про купца Калашникова»). Когда-то, к одному из крупных лермонтовских юбилеев, я попробовал было осуществить факсимильное издание этого сборника достаточно большим тиражом. Из затеи моей ровным счетом ничего не вышло (хотя я и предложил издательству собственный экземпляр сборника и охотно написал бы комментарий и предисловие к нему), о чем и до сих пор вспоминаю с некоторой грустью. К идее этой я не остыл и по сей день. Разве не важно, не насущно для нас издание единственного (!) вышедшего при жизни Лермонтова сборника его стихов, подготовленного им самим?

А.Х. - Арсений Александрович, есть или были в ваших «запасниках» другие ценные книги или рукописи, связанные с отечественной стариной, с русской историей, публикация которых вам представлялась бы делом полезным для исследователей?

А.Т. - Да, некогда я располагал записями некоей фигуры 20-х годов прошлого века. Сколь бы одиозной ни была та или другая историческая фигура, свидетельства и высказывания, ей принадлежащие, могут представлять, помимо, так сказать, приватного, частного интереса, и определенную историческую ценность. Все наши, пусть и вполне справедливые, симпатии или антипатии не в силах ни оспорить, ни умалить эту ценность, ни (тем более) произвольно сбросить ее со счетов. Договоренность о публикации этих записок (снабженных моим подробным комментарием) была в свое время уже почти достигнута. Они должны были увидеть свет в так называемых «Летописях Литературного музея», возглавляемых тогда В. Д. Бонч-Бруевичем, но дело, помнится, разладилось из-за какого-то сущего пустяка. Остается лишь развести руками и посетовать на неудачу.

А.Х. - А как и откуда появилась у вас большая часть книг, составивших затем вашу обширную библиотеку?

А.Т. - Я был настоящим энтузиастом книжного собирательства. В 20-е годы, да и в 30-е поисками редких книг занимался неутомимо и повсеместно. Во многих университетских городах у меня были знакомые книжники. Помню, в Москве от Никольских до Ильинских ворот был великолепный книжный развал, запечатлевшийся у меня в памяти навсегда. Там за четыре целковых однажды приобрел многотомное собрание Достоевского, подготовленное к печати женой писателя; там же купил Щедрина, да и многое другое, вплоть до подлинных раритетов и в полном смысле драгоценных изданий. Помню и некоторых букинистов той поры. Шибанова, например. Денег на книги хватало мне почти всегда: одно время я писал стихотворные фельетоны в газете «Гудок» — писать строгими, традиционными размерами мне всегда казалось естественней и проще; затем работал на радио.

А.Х. - Стало быть, вы неплохо знали гудковцев: Ильфа, Петрова, Катаева, Олешу, Булгакова?

А.Т. - Да. С Олешей, например, на всю жизнь сохранил приятельские отношения.

А.Х. - Как вы относитесь к творчеству Булгакова?

А.Т. - Однозначного ответа на этот вопрос дать не могу. Я люблю из его романов «Белую гвардию» и «Театральный роман», а, скажем, «Мастер и Маргарита» — для меня вещь неприемлемая.

А.Х. - Почему?

А.Т. - С моей точки зрения, нельзя так рискованно вольно обращаться с источниками. Мне кажется, некоторые фигуры Булгаковым даны в абсолютно неверном свете, шаржированы, что ли, — не знаю, как точнее обозначить эту метафору. А все остальное в романе, на мой взгляд, представляет весьма малый интерес. Традиционный, канонический план у Булгакова донельзя обытовлен и снижен. Так же, примерно, поступал Борис Пастернак, когда, переводя Шекспира и Гёте, обытовлял и снижал подлинник.

А.Х. - Вы, как я понял, сторонник пуристически точного перевода, ревнитель безукоризненно строгой верности оригиналу?

А.Т. - Двух мнений быть не может: чем ближе и точнее передан подлинник, тем меньше проигрывает читатель, которому, мне думается, важнее разглядеть лицо и индивидуальность автора, чем лицо и индивидуальность переводчика. Перевод, который хранит художественную верность оригиналу и в котором переводчика совсем не видно, — идеальный перевод. К такому идеалу я стремился, переводя, допустим, Абу-ль-Аля аль-Маарри.

А.Х. - В соответствующем томе Библиотеки всемирной литературы опубликованы все ваши переводы великого арабского поэта?

А.Т. - Да, переводы стихотворений аль-Маарри опубликованы там полностью. Собственный почерк переводчика должен быть неразличим читательским глазом, иначе это не перевод, а переложение. Вещи надо называть своими именами, чтоб не возникла путаница. Переводчик выполняет ответственнейшую миссию, знакомя читателя с образцами чужих литератур: вольничанье (маскирующееся иногда под «раскованность» переводческой манеры) недопустимо здесь ни под каким видом. Иноязычный подлинник он должен суметь представить по возможности адекватно, оставив в неприкосновенной чистоте дух и строй вещи, сохранив в переводе нетронутую свежесть ее языка и стиля. Большую часть написанных на земле книг мы в состоянии прочесть лишь в переводе, поэтому проблема художественного перевода всегда нова и всегда остра, это «вечная проблема».

А.Х. - Как по-вашему, есть непереводимые произведения, совершенно недоступные для воспроизведения на чужом языке?

А.Т. - Мне думается, нет. Есть непереводимые фразы, обороты, темные места, но непереводимых произведений, за редчайшими исключениями, нет. Во всяком случае, я с трудом поверю в принципиальную «непереводимость» какого-нибудь национального шедевра. Как правило, подобным аргументом прикрывается несостоятельность того или иного переводчика или целой переводческой школы, неспособных овладеть данным подлинником.

А.Х. - Переводческая деятельность приняла ныне необычайно широкие размеры, и в ее орбиту неожиданно оказались втянутыми и литературы, о которых в свое время образованный европейский читатель имел крайне ограниченное представление, либо не имел его вовсе. Считаете ли вы достаточным условием для качественного профессионального перевода одно лишь знание подстрочника при полном незнакомстве с языком оригинала?

А.Т. - Я держусь противоположной точки зрения: подстрочник, пусть он даже составлен авторитетнейшим специалистом по той или иной культуре и языку, еще не все. Поэтическое чутье переводчика — вещь далеко не последней важности.

А.Х. - А что, вам случалось находить в подстрочнике неточности и ошибки?

А.Т. - И сколько раз! Когда я принимаюсь за перевод какого-нибудь произведения, то обкладываюсь со всех сторон словарями и редко принимаю подстрочный перевод на веру.

А.Х. - Но ведь над ним трудятся, как правило, опытнейшие ориенталисты, виртуозы в своем деле.

А.Т. - Как говорится, доверяй, но проверяй.

(продолжение интервью - здесь)

Фото С. Мухина: Арсений Тарковский. Матвеевское, Дом ветеранов кино, 1980-е гг.
4 comments|post comment

Большое интервью Арсения Тарковского Кириллу Ковальджи - Часть 3. [05 Dec 2017|11:30pm]

_o_tets_
КК: – Индивидуальные пути в поэзии неповторимы, но есть еще общие в ней процессы. Например, в русской поэзии сейчас, мне кажется, преобладает лирика, эпическое выражается через лирику, а не в собственных формах. Что вы думаете о причинах и перспективах этого явления?

АТ: – Большой эпос, созданный тем или другим художником, строится по другим законам, чем лирическое стихотворение. Большой эпос — последствие народного эпоса: «Илиада», например. Такого первоисточника у современного поэта нет. В нашем народе теперь широко распространена частушка, а частушка — лирическая форма. У нас были и есть поэты, положившие частушку в основу своей поэзии (Александр Прокофьев, Виктор Боков). Но были и такие поэты, какие слагали эпические поэмы без прямого предшествования эпических мотивов, сложенных народом (например, «Улялаевщина» И. Сельвинского, «Середина века» В. Луговского). С тех пор как русская поэзия разбилась на множество потоков (из довольно узкого русла XVIII века), когда она стала резко индивидуальной и мы стали ценить ее, исходя из отграниченности духовной личности поэта от собратьев, эпос стал менее возможен, чем ранее. Поэтический эпос — все-таки общенародное дело. Лиризм, по условиям задачи, — явление личностное, он индивидуализирован до крайности, и вполне понятно, почему теперь, как вы говорите, «эпическое выражается через лирику». Что считать эпическим в лирике? То общее, что присутствует в миропонимании поэтов-лириков, поскольку мы, люди, граждане одной языковой державы, осознаем одинаково в силу своего сродства очень многие вещи, события.
[Читать]Перспективы явления, о котором вы говорите, неясны мне, так же, вероятно, как и вам. Будем верить в наилучшее, что время в грядущем выразит себя в большом эпосе. Почему? Потому что эпос подразумевает широкий охват уже отдаленного от нас исторического явления: это даст художнику возможность широты охвата явления во многих его деталях. В прозе нашей наиболее яркий эпос — «Война и мир» Толстого. А сколько лет прошло после 1812 года, пока осуществление эпоса Толстого стало возможно? Впрочем, как нам известно, битвы «Войны и мира» Толстой воспроизводит (в какой- то мере), исходя из опыта своего, опыта артиллерийского офицера обороны Севастополя. А все ли наши эпосы выдерживают критику с такой точки зрения?..

КК: – А как вы относитесь к попыткам лирического поэта создать поэму эпического дыхания? Например, «Возмездие» Блока?

АТ: – Думаю, самый факт, что она осталась неоконченной, уже отвечает на ваш вопрос. Недаром он так мучительно над нею работал. Эпически-повествовательная интонация не давалась поэту. Лучшее в ней пронизано лиризмом... А вот скажите, эпическая ли поэма «Медный всадник» Пушкина?

КК: – Думаю, что да. Эпическое вступление, само наводнение... А прежде всего философская глубина поэмы выводит ее на эпическую орбиту...

АТ: – Но там впервые в русской литературе появился маленький человек. Проблема маленького человека — предтеча всего Достоевского, которого никак эпиком не назовешь... Вот в чем гениальная сила и художественная новизна «Медного всадника», поэмы, объятой, несомненно, эпической атмосферой.

КК: – Не было ли у вас соблазна написать поэму?

АТ: – Были такие соблазны. Помню, я хотел написать поэму о слепорожденном, у которого рождается зрячий ребенок. Написалась только первая часть, описательная, где я пытался передать тончайший способ восприятия мира слепым, необыкновенное обострение всех его чувств... Но поэма так и не состоялась. Хотя я знал, чем она кончится: обретением зрения через сына, зрячим вступающего в мир...

КК: – Арсений Александрович, поэтический портрет — редкая форма лирического стихотворения, а вы к ней не раз обращаетесь. Достаточно вспомнить стихи о Ван Гоге, Пауле Клее, Елене Молоховец, о юродивом, об Анджело Секки. И — автопортрет... Интересно узнать и историю стихотворных портретов, и вашу оценку этой специфической формы...

АТ: – Знаете, первые опыты такого рода я сделал на фронте, там надо было оперативно в армейской газете откликнуться на конкретный воинский пример конкретного бойца, запечатлеть живую личность, сохранить черты погибшего в бою солдата, офицера...

В стихах о Елене Молоховец, авторе поваренной книги для состоятельных, богатых людей, заметно влияние дантовского «Ада». Там создательница знаменитой «библии» кулинаров, сидя на ледяной скале, с собственным черепом в руках, читает свой «подарок молодым хозяйкам», — героиня стихотворения наказывается за свой грех служения богатству дантовским способом — водворением ее в некий Ад...

Речь о Ван Гоге строится в апологетическом аспекте, я стремился рассказать о моем восторженном отношении к художнику.

Пауль Клее привлекал мое внимание так же, как астроном Секки; это образцы самоотверженного служения своему делу, примеры подвижничества.

Юродивый строился на детских впечатлениях о первых днях революции.

И даже в стихах о себе самом меня как автора мало, в них речь идет о 1921 годе, это как бы карандашный рисунок, изображение того времени.

Все это, так сказать, эпические мотивы в лирике, о которых вы говорили ранее. Здесь замысел осуществлен на ассоциациях подобия или различия относительно тяготения автора к тому или другому герою стихотворения.

Стихотворный портрет — это немного проза. Но такой род поэзии мне представляется вполне законным и многообещающим.

У Пушкина есть сонет о сонете: «Суровый Дант не презирал сонета...» Это портрет сонета и вместе с тем коллекция миниатюрных портретов деятелей мировой поэзии — сонетистов от Данте до Дельвига.
Пушкин же написал гениальное стихотворение о Барклае де Толли. Это более чем портрет, но все- таки портрет. Пушкин хочет, чтобы у него были продолжатели — ученики, которых у гениев, к сожалению, обычно не бывает.

КК: – А. Марченко когда-то озаглавила свою статью о вашем творчестве «Что такое серьезная поэзия?». Может ли быть поэзия всегда серьезной? Как вы относитесь к иронии в поэзии (недавно ведь вы опубликовали ироническую поэму в «Крокодиле»!)? Нет ли нынче моды на серьезность, неулыбчивость поэзии? Маяковский стыдился поэзии как таковой. Ирония, самоирония, юмор были раньше распространенными: Уткин, Светлов, Кирсанов, Сельвинский, Твардовский, Исаковский... Теперь многие считают что ирония, юмор чужды поэзии. Так ли это?

АТ: – Некрасов — из ряда моих самых любимых поэтов. Он автор не только серьезных, но и юмористических стихотворений, насколько юмористична сатира. Когда кто-то с иронией заговорил о том, что было для Некрасова святыней, он написал «Я не люблю иронии твоей...». Нельзя о высоких предметах говорить с ухмылкой. В поэзии наших великих лириков — Баратынского, Тютчева, Фета — веселая вольность не проникает в замкнутую сферу серьезной поэзии. Литература нашего XIX века — литература неулыбчивого правдоискательства, смятения духа, чувства вины наследственной культурности перед народом, морально-нравственной дидактики. Поэты шутили, посмеивались, но их иронические произведения никогда не «наплывали» на серьезное, не смешивались с ним. Я уверен в том, что вконец отчаявшийся человек, чуждый позы, не возьмется за перо, чтобы писать стихи, а ляжет умирать или в лучшем случае направит стопы к психиатру. «Отчаянные» стихи — плотно сконцентрированное выражение чувств, обуревающих поэта, — пишутся ради их преодоления, катарсиса. Современной лирике свойственна элегичность, даже порой трагичность: это наследие XIX века и начала XX, поэзии Блока. Например, суть его «Третьего тома» — в антитезе высокой личности художника и «страшного мира». Только в конце своей краткой и трудной жизни Блок воспринял эпическое как приемлемую для поэзии тему. Так сильна была властвовавшая над ним традиция лиризма. Наши лирики держали ироническую шутку вдали от поля деятельности своей лирической музы. В серьезные стихи могла проникнуть только «серьезная шутка». Примером такой «шутки» может служить «Устрой лишь так, чтобы тебя отныне / Недолго я еще благодарил» или окончание стихотворения Блока «Она пришла с мороза, / Раскрасневшаяся...». Правда, Пушкин шутит порой в «Евгении Онегине», но он во многом еще в XVIII веке (несмотря на «Станционного смотрителя» и «Медного всадника»), даже из некоего золотого века. Пушкин многое открыл в прозе для XIX века, но прямых последователей, учеников в поэзии у него, пожалуй, не было, поэзия после него пошла по иным дорогам (Некрасов, Фет и т. д.)...

Вероятно, «серьезная шутка» в исследованиях, посвященных русской поэзии, могла бы найти свое место, но еще не нашла.

Однажды, подумав о суровости русской лирики, я наперекор такой суровости и принялся за шутливую поэму, чтобы продолжить линию русской романтической поэмы типа «Домика в Коломне» и «Тамбовской казначейши». Удалось мне это намерение или нет, я не знаю — авторам не пристало судить о своих сочинениях. Эта поэма будто не в ладу со всем, что я писал до нее.

«Серьезная шутка» у Блока (ирония, которую и он вслед Некрасову терпеть не мог) — основа «Балаганчика».

Маяковский защищался иронией, самоиронией. Кстати, стеснялся, стыдился он не поэзии, а сентиментальности, которой, впрочем, не был чужд.

Поэты у нас как будто всегда веселее своих стихов.

Оставить трагическое в состоянии безвыходности — задача автора мелодрамы. Завершить трагедию просветлением — задача трагиков (Эсхил, Софокл, Еврипид). Трагедия оптимистична по своему заданию.
Однажды ко мне пришла юная посетительница и спросила: «Почему вы такой оптимист?»

До ее посещения я не задавался вопросом — пессимист я или оптимист. И хоть пессимисту легче жить на свете, потому что его предположения не всегда оправдываются, я, перечитав свои стихи, все- таки пришел к выводу, что я — оптимист...

КК: – Простите за некоторую высокопарность выражения, но мне кажется, что ваше творчество — тот редкий случай, когда на родной почве впитывается влияние как восточной, так и западной поэзии...

АТ: – Вы знаете, это очень интересный вопрос: русская поэзия и ее двойное взаимодействие с восточной и западной культурой...

Что же касается меня, то европейская поэзия открылась мне, как обычно, через чтение, а восточная — гораздо позже — через переводы. Мне почему-то было всегда интереснее переводить те стихи, которые непохожи на меня, даже чуждоваты мне, далеки от меня. И в итоге как-то так получалось, что во время перевода обнаруживались какие-то точки общности. Так было с Махтумкули, великим туркменским поэтом XVIII века. Или сколько душевных совпадений с арабским поэтом XI века Абу-ль-Аля аль Маарри, которого я тоже увлеченно переводил!.. Я выбирал как будто непохожее на себя, а потом находил родное... Даже не знаю, как объяснить это явление...

КК: – Может быть, чувство внутреннего родства (вопреки времени, пространству, языку) возникает оттого, что призвание поэзии едино? Что поэзия становится великой, мировой только тогда, когда она не замкнутое национальное озеро, а море, соединенное с общечеловеческим океаном?

АТ: – Вероятно. Трудно, например, не считать современной античную трагедию, лирику Катулла, Овидия... Но, чтобы закончить о переводах, хочу добавить вот что: начало моей переводческой работы совпало с тем временем, когда нужно было обнаружить великую поэзию народов Советского Союза. Тогда никто еще толком не знал всего богатства классической поэзии Туркмении, Таджикистана, Узбекистана...

КК: – А сейчас вы занимаетесь переводами?

АТ: – Да. Я собираюсь переводить целую книгу избранных стихотворений великого татарского поэта-революционера Тукая. Мои знания тюркских языков очень общи и приблизительны, но и добросовестный подстрочник меня не удовлетворяет. Я попросил сделать мне научный, филологический перевод, я буду сидеть со специалистом, разбирать строчку за строчкой, пока не приду к убеждению, что правильно чувствую как целое, так и частности...

КК: – Сейчас много спорят о поэтической традиции. Чаще всего речь идет об отношении к стихотворной форме. Многие (на мой взгляду наивно) рассматривают отдельно те или иные элементы стихотворения и по ним судят о степени новизны или традиционности поэта. В то время как стихотворение (если оно — поэзия!) не имеет частей, оно — живое целое. Иначе можно попасться на крючок весьма курьезных выводов. Возьмем, скажем, такие ваши строки:

Я прощаюсь со всем, чем когда-то я был
И что я презирал, ненавидел, любил.
Потому что сосудом скудельным я был
И не знаю, зачем сам себя я разбил.

Прямо-таки просится вывод, что Тарковский — архитрадиционный поэт. Даже слишком. Чего стоят отглагольные рифмы: был — любил, был — разбил! Кстати, у Блока можно найти рифмы еще похлеще. В знаменитом стихотворении «О доблестях, о подвигах, о славе...» ряд четных строк связан почти тавтологически: снизошла — ушла, ушла — прошла!.. А вот строки из вашего стихотворения «Охота»:

Охота кончается.
Меня затравили.
Борзая висит у меня на бедре.
Закинул я голову, так что рога уперлись в лопатки.
Трублю.
Подрезают мне сухожилья.
В ухо тычут ружейным стволом.

Тут уж Тарковского надо зачислить в верлибристы, чуть ли не в модернисты...
В «Краткой литературной энциклопедии» отмечают, что вам свойственно строгое следование традиции в сочетании с «экспрессивными стилями XX века». Как вы к этому относитесь?

АТ: – Вопрос об отношении к традиции не простой. К тому же я не теоретик. Но и не теоретику не возбраняется иметь свое мнение...
В основном Блок следовал традиции русской поэзии XIX века и самого начала XX (влияние Брюсова, например). Традиционен ли Блок? Нет. Его наиболее зрелый «Третий том» — сплав традиционных форм (пушкинский ямб, некрасовский анапест и т. д.) и того нового в идеях и осуществлении стихотворений, что делает Блока Блоком. Традиционные формы стиха и традиционная рифма дают возможность равномерно расположить смысл по всей поверхности стихотворения, без того, чтобы они съезжали вправо и всей тяжестью ложились на искусственное созвучие. Подчеркнутое внимание к рифме заставляет смысл стягиваться к ней, перевешивает, делает стих кособоким.
Во Франции стихи принято переводить прозой, печатая эту прозу как стихи. Такие переводы имеют свой ритм благодаря выравниванию количества слов в строке. Может быть, это намекает на путь верлибра в современной поэзии? Верлибром писывали и Фет, и Блок, и Волошин. В европейской и американской поэзии он овладевает все большей территорией. Верлибр верлибру рознь. У меня к нему нет резко отрицательного отношения. Замечательным верлибристом в подлиннике был Назым Хикмет. Но в переводах он намного слабей самого себя. Но, как ни странно, наш язык, вероятно, не приспособлен к этой стихотворной форме, несмотря на свою удивительную универсальность, восприимчивость и выразительность.

КК: – Я думаю что верлибр — вовсе не «освобождение» от ритма, рифмы. У Уитмена — свои ритмические волны, у Аполлинера — свои. Повторы синтаксических периодов создают одновременно и ритмический пульс, и рифмующиеся звуковые переклички. Вне ритма не может быть ни поэзии, ни прозы. Законы природы, законы жизни насквозь пронизаны ритмом...

АТ: – Конечно. Ритм — явление физиологическое. Мы и дышим в ритме канонического стиха, дышим ямбом или хореем... Я бы только добавил, что поэту, переводящему иноязычный верлибр, надо считаться с внутренними законами родного языка. По-русски нельзя переводить верлибр в точности так, как он написан, скажем, французом... Тут еще нет правил, уповать приходится на одну интуицию... И все- таки я предпочитаю плохой ямб плохому верлибру...

Вы упомянули по отношению ко мне об экспрессивных стилях XX века. По-видимому, речь идет о насыщенной выразительности. Да, мне это близко. Я не выношу словесной каши, путаницы идей и чувств. Мне всегда хотелось точной выразительности. Если такие стили существуют, значит, они влияли на меня. А может быть, и я участвовал в их становлении...

Хочется, чтобы современная русская советская поэзия была великой поэзией. Хочется, чтобы перед ней стояли великие задачи, потому что у нее великие цели. Хочется нового Пушкина, но гений приходит, чтобы затворить ворота эпохи, вобрав в свое творчество все, что создали таланты его предшественников. Видимо, срок для нового Пушкина еще не настал и настанет не скоро.

Мы, современники, не можем справедливо судить о состоянии современной поэзии. Нам трудно разобраться в этом смешении идей и формаций в противоположность тому, как нам с птичьего полета легко разбираться в поэзии начала нашего века, или века XIX, или еще более ранней поэзии. Мы идем по горячим следам нынешнего или вчерашнего дня, и наши оценки подсказаны симпатиями и антипатиями, которые будут выровнены, когда для того наступит время. Тем не менее мне кажется, что русская советская поэзия — подлинная, сильная поэзия. Недаром так велик интерес к ней читателей. Пройдут годы, прежде чем время перетасует громкие и негромкие теперь имена и перенумерует наших поэтов по их значению для читателя грядущих времен. Я полон надежд и веры в будущее русской поэзии.

1979 г.

Интервью взято из книги Тарковский Арсений. Стихотворения разных лет. Статьи. Заметки. Интервью. / Сост., подг. текст. и коммент. М.А. Тарковская, В.А. Амирханян, под ред. Д.П. Бак - М.: Государственный литературный музей, 2017. - 608 с.

Эту замечательную книгу, вышедшую в этом году, можно купить в интернет-магазинах, "Фаланстере" и др. В нее вошло много неопубликованного из наследия Арс. Тарковского.



======


Предыдущие части интервью:  Часть 1, Часть 2

Интервью целиком в pdf (скан из книги)
6 comments|post comment

Большое интервью Арсения Тарковского Кириллу Ковальджи - Часть 2. [05 Dec 2017|11:28pm]

_o_tets_
КК: – Могут ли стихи предсказывать самого поэта? Я имею в виду ваше «Слово»:

Власть от века есть у слова,
И уж если ты поэт,
И когда пути другого
У тебя на свете нет.

Не описывай заране
Ни сражений, ни любви,
Опасайся предсказаний,
Смерти лучше не зови!

Слово только оболочка,
Пленка жребиев людских,
На тебя любая строчка
Точит нож в стихах твоих.

Могут ли стихи влиять на судьбу поэта?

АТ: – Вы знаете, могут. Как ни странно, могут. Чуткость поэта опережает его сознание. Поэзия порой не только предвосхищает судьбу, но и воздействует на нее. Помните пушкинское: «Поэзия, как ангел- утешитель, / Спасла меня; и я воскрес душой». Я это очень ценю и хочу, чтобы люди поняли, что поэзия необходима. Целительная сила поэтического слова содержалась уже в народных заговорах, нашептываниях. В поэзии присутствует нечто магическое — не на шарлатанском, а на самом высоком уровне, когда создается мощная поэтическая реальность, воздействующая на действительность, как великий эпос. Мне очень этого хотелось, но, наверное, я не рассчитал силы...

[Читать]КК: – Говорят, что читатель нужен поэту смолоду, иначе тормозится его развитие. Каково было ваше ощущение читателя до того реального, позднего, ожидавшегося более тридцати лет?

АТ: – Может быть, я заблуждаюсь, но мне кажется, что прежде всего стихи нужны поэту для того, чтобы их написать, а не для того, чтобы их читали.

Это, так сказать, второе дело. Тем не менее читатели у меня были задолго до выхода из печати моей первой книжки. Сначала я сотрудничал в одной из московских газет, потом писал для радио, а с 1932 года публиковал переводы тюркоязычных и других иноязычных произведений. Стихотворный перевод — тоже род поэзии, если отнестись уважительно к подлиннику и переводить по возможности близко. Конечно, есть и разница между оригинальными и переводными стихами: чем меньше переводчика и больше автора в переводе, тем последний лучше, и чем больше личности автора в оригинальном стихотворении, тем оно лучше. Все же поэт развивается свободней, шире и глубже не благодаря читателю, не благодаря книгам предшественника, а под влиянием живой, деятельной жизни. Теперь молодежь, по-моему, неустойчивей, чем в пору моей молодости, она ищет поддержки у старших, она менее способна к самообучению, менее самостоятельна. Тут много причин. Одна из них — это образование вширь, необходимость, которая возникла после революции, — как можно быстрее распространить культуру в огромных массах неграмотного народа. А движение культуры вглубь — это вторая ступень, она осуществляется на наших глазах...

Требование глубокой культуры становится все настоятельнее. К сожалению, не все стихотворцы (а у нас их очень много) понимают это...

КК: – Арсений Александрович, часто приходится слышать, что мировая культура подавляет своим величием. Поэту, дескать, положено не столько знать, сколько чувствовать, потому избыток культуры может пойти во вред поэтической непосредственности...

АТ: – Если мировая культура стала частью вашей жизни, вашей личности, если она ваш дом, ваш быт, то каким образом она может оказаться камнем преткновения для вашей непосредственности, то есть помешать вам непосредственно, трепетно «отзываться на призывы бытия»? Впитанная художником мировая культура может только обогатить его миросознание, мироощущение.

Нет противоположения между культурой и непосредственностью. Здоровый мозг, здоровая душа естественно проявляют себя и на высотах культуры, и на самом простом житейском уровне. Если нарушается цельность духовного развития, то, вероятно, в этом есть нечто болезненное. Мы знаем, что психические заболевания могут обострить восприятие, но в целом они обедняют личность. У нас в руках свидетельства распада, обеднения личности нескольких писателей такого рода. Хлебников не напрасно назван «честнейшим рыцарем» поэзии, однако многое у него просто рассыпалось...

Обратный пример, пример душевного здоровья — Пушкин. Он же свидетельство причастности поэта мировой культуре, духовной трезвости, воспитанной мировой культурой, и непосредственности, жизненности поэзии, наделенной изумительной свежестью восприятия и идеальной самоотдачей выражения чувства и разума.

КК: – Но встречается еще сознательная «антикультурная» установка. Существует предрассудок, связанный с ироничным высказыванием Пушкина: «поэзия, прости господи, должна быть глуповата». Отсюда порой делается вывод, что новый поэт должен быть в чем-то варваром, противодействовать наплыву культуры, чтобы иметь возможность двигать дальше поэзию, зашедшую в тупик из-за своей изысканности, изощренности. Приводятся примеры : после весьма высокого культурного уровня Блока, Брюсова, Иванова, Белого неминуемо возникает «реакция», диковатая, бунтующая, антикультурная, типа эгофутуризма, футуризма, имажинизма. Как вы думаете, действительно ли должны существовать такие волны — отталкивания от культуры и возвращения к ней? Что развитие поэзии идет не только через прямое обогащение ее завоеваний, но и через их временное отрицание?

АТ: – Видите ли, я думаю, что «волны» существуют не потому, что культура вызывает бескультурье, а бескультурье — культуру. Речь, по-видимому, должна идти о смене идеологических явлений, идей. Смена эта не всегда поддается прогнозированию, объяснению, она происходит по каким-то странным законам. Как вы знаете, например, во «Введении к „Критике политической экономии"» Маркс пишет: «Относительно искусства известно, что определенные периоды его расцвета отнюдь не находятся в соответствии с общим развитием общества... Например, греки в сравнении с современными народами, или также Шекспир».

КК: – Лучшим доказательством того, что в развитии искусства нет железного закона, является тот факт, что, изучая всю предыдущую историю культуры, невозможно предсказать, когда объявится следующий гений и что он создаст. Но это никак не означает, что историю искусств не надо изучать... О «глуповатости» поэзии имел право сказать один из образованнейших мужей России... Так же нельзя принимать на веру и отдельные полемические высказывания Маяковского. Например, в статье «Как делать стихи?» он пишет: «Я не знаю ни ямбов, ни хореев, никогда не различал их и различать не буду». А на предыдущей странице он, приводя стихи Кириллова, прекрасно «различал»: «Нет! Безнадежно складывать в 4-стопный амфибрахий, придуманный для шопотка, распирающий грохот революции!» Полемика полемикой, а вот думать всерьез, что образованность поэту — помеха...

АТ: – Это неминуемо приводит к сужению круга личных интересов, душевных интересов. Грустное зрелище: одаренный человек, который оказался ниже уровня своего века...

КК: – Арсений Александрович, в вашем творчестве есть момент обращения поэзии к самой себе, самоосознания. Наверное, и вам встречались критики, которые сетуют на «стихи о стихах». На кого, мол, они рассчитаны?

АТ: – Стихи о стихах... Если поэзия сфера вашего существования, угол вашего бытия, то почему стихи — «запретная» тема? Разве кто-нибудь запрещает врачам размышлять о медицине, о биологии, музыкантам — о музыке, отцам — о своих детях? Потом, в стихах о стихах часто идет речь и о других предметах, вызывающих стихи к жизни, о психологии творчества, а это очень важно и относится к любому творчеству — и к рабочему-изобретателю, и к ученому-кибернетику, и к философу. Еще никто в стихах такого рода не вел разговора о технике стихосложения и других скучных для читателя предметах. Стихотворение Пушкина «Рифма» также, собственно говоря, стихи о поэзии. Для Пушкина эта тема была так же важна, как тема любви, бытия и смерти. Для того, кто живет в сфере обитания поэзии, служит ей, тема эта должна быть реабилитирована, потому что сущность ее захватывающа и никак не относится к темам «вторичного отражения».

КК: – Арсений Александрович, к вам ходят молодые поэты. Одни, верно, радуют вас, другие огорчают... Как строятся ваши отношения с ними?

АТ: – Поэзии научить никого нельзя. Поэзии учатся посредством своих проб и ошибок. Но стихотворной грамоте немножко научить можно. Поначалу нужно знать, что такое ямб и хорей, что такое сонет или октава, чтобы потом свободно следовать поэтическому инстинкту. Нужно знать, что рифма (точная или неточная) — это элемент стиля, знать, что такое традиционный стих и верлибр, поэту нужно научиться понимать и чувствовать смежные искусства, нужно научиться своему искусству — поэзии, нужно укрепить веру в свои творческие возможности. Это самое главное. Есть какой-то странный способ аккумуляции сил перед достижением большей высоты. Я не скажу, как это делается: то ли надо внушать себе, то ли учить себя видеть. Надо помочь молодым людям видеть свою собственную реальность, реалии своей жизни. Большинство молодых учатся не у своей жизни, а у других поэтов, подражают их образцам, чувствуют по их «моделям»...

Теперь распространено убеждение в том, что молодому поэту нужен старший товарищ для руководства его работой, опытный учитель. Я не очень в это верю. Существуют книги-руководства по технике стихосложения, по теории поэзии. Хоть многие из них устарели и не охватывают полностью свода знаний этого рода, приучим молодых поэтов пользоваться книгами.

Свойственно ошибаться и учителям поэзии. Есть хорошие учителя, а можно попасть и к плохому. Есть учителя, которые давят учеников. А молодых не надо давить!

У меня были ученики... Я старался им помочь овладеть собственной идеей, если, конечно, она у них наличествовала. Я говорил им: представьте себе, что вам надо перейти реку по поваленному через нее дереву. Вместо того чтобы бежать по стволу, вы бежите по всем его веткам... Бежать нужно напрямик! Не отвлекайтесь разветвлениями, ничего не делайте ради формы, ради рифмы. Что вы хотите выразить, то и скажите. Пишите напрямик!

От старших молодой требует отзывов, а отзывы редко справедливы: тот слишком суров, тот слишком снисходителен и добр. Я слежу за многими, кто в свое время обращался ко мне, и я верю, что они научились поэзии самостоятельно, и если я им помог, то очень мало. Им помогло в первую очередь собственное дарование.

КК: – Но есть еще заразительность духа самого учителя! Общение с ним, его стихи, его одержимость поэзией вообще, его темперамент, любовь — это самая сильная передающаяся другим наука. Даже если поэт не произносит напутствий...

АТ: – Да, вот такую атмосферу умел создавать вокруг себя Багрицкий. Он читал на память сотни стихотворений лучших поэтов от древнейших времен до наших дней. Он сильнейшим образом «заражал», как вы говорите. Багрицкий мне, например, открыл Случевского, дивного поэта, несмотря на некоторое косноязычие, свойственное его стилю...

Такого рода «излучение», воздействие старшего поэта весьма благотворно для молодого... Но оно, это воздействие, способно пробудить в душе только то, что может пробудиться. Как-то читала мне молодая девушка стихи, где была строка: «Над ручьем узкоплечие птицы сидят». Это мне очень понравилось, это она сама увидела. Хочется повторить еще раз: умение увидеть реалии своей жизни — самое главное для поэта. Надо учиться писать стихи не у книг, а у жизни. Цветаева уверяла, что поэты — мастера жизни, жизнедеятельности. Что они — жизнетворцы. Они создают свой мир. Но через их мир, параллельный нашему, жизнь обнаруживает себя...

(продолжение в следующем посте)

======

Первая часть интервью:  Часть 1

Окончание интервью: Часть 3

Интервью целиком в pdf (скан из книги)

====

Интервью взято из книги Тарковский Арсений. Стихотворения разных лет. Статьи. Заметки. Интервью. / Сост., подг. текст. и коммент. М.А. Тарковская, В.А. Амирханян, под ред. Д.П. Бак - М.: Государственный литературный музей, 2017. - 608 с.

Эту замечательную книгу, вышедшую в этом году, можно купить в интернет-магазинах, "Фаланстере" и др. В нее вошло много неопубликованного из наследия Арс. Тарковского.


post comment

Большое интервью Арсения Тарковского Кириллу Ковальджи - Часть 1. [05 Dec 2017|11:23pm]

_o_tets_
«Я ПОЛОН НАДЕЖД И ВЕРЫ В БУДУЩЕЕ РУССКОЙ ПОЭЗИИ»

КК: – Арсений Александрович, на ваших глазах прошли десятки и сотни поэтических судеб, веяний, увлечений и заблуждений. Время диктовало разное понимание места поэзии в жизни общества. Пусть окончательного ответа на вопрос, что такое поэзия, годного для всех, не предвидится (определение поэзии не может быть столь же строгим, как в математике, — оно живое, движущееся), я бы хотел услышать от вас ваше собственное отношение к этому вопросу.

АТ: – Мне выпала на долю многолетняя жизнь, я был подвержен влиянию очень многих явлений бытия — исторических, литературных, я был пристрастным наблюдателем изменений, происходивших в самосознании человечества, в характере его знаний (например, от представления о «рукотворных» марсианских каналах до осознания нашего одиночества в солнечной системе), свидетелем гигантской перестройки социальных отношений на земле. От отца, матери, брата мне достался в наследство интерес к точным наукам и литературе, я был воспитан в условиях преклонения перед законами человечности, уважения к личности и достоинству людей.

Что касается поэзии, то поэтами моего детства были Лермонтов, Некрасов и, как ни неожиданно, Григорий Сковорода. Когда мне было еще лет восемь, глаза мне на поэзию Сковороды открыл врач А. И. Михалевич, друг моего отца и товарищ его по длительной тункинской ссылке (оба они были народовольцами).

Поэтами моей юности стали Пушкин, Баратынский, Тютчев, Фет, Блок, Сологуб, Ахматова, они и остались поэтами моей зрелости и постарения. Если бы мне удалось осуществить мои молодые намерения, я вернул бы поэзии ее самые дорогие для меня качества: профетизм, способность к глубочайшему миро- и душепониманию, ее высоту и способность к переустройству человеческого самосознания. Но мои силы, боюсь, оказались слабей, чем мне хотелось когда-то.

[Читать дальше]Поэзию, как и другие искусства, я понимаю как часть бытия, как вторую реальность, параллельную бытию. В поэзии действуют законы, подобные законам жизни.

Может быть, тут следует сказать о том, что мне представляется необходимым в большой поэзии. Это гармония уравновешенности мира — личности художника и языка, на котором написано стихотворение.

Было время, когда я верил в поэтическую метафористику. Мне казалось, что параллельность бытию выражается метафорическим рядом — сравнениями, тропами и т. п., потом я полагал, что нужно писать, так сказать, группой слов, стихотворной фразой, а не понятиями.

Впоследствии я начал подозревать, что метафора (придавая этому слову широкий, а не специальный смысл) принадлежит к низшим способностям литературного воображения, что слово есть также метафора (например, слово «хлеб» для нас значит совсем не то, что для японца, а слово «банан» содержит в Африке не тот же смысл, что у нас) и перегружать стихи метафорами ни к чему, — раз это так, и лучшие стихи в мировой поэзии те, где внешних метафор — прожиточный минимум.

Подтверждением этому может служить провал русской школы имажинизма, ее асоциальный произвол, ее уход от общепринятого способа мышления. Иногда стихи вырастают как бы из ничего, случайно («Как желтый одуванчик у забора, / Как лопухи и лебеда» — по словам Ахматовой). Но читателю при их прочтении важно видеть идею их замысла, их цель. Иначе стихотворению более чем трудно встретить отзыв в душе читателя. Поэт — это тот, кто говорит от той группы не пишущих стихов людей, чьими «устами» он служит. Как Маяковский писал: «улица корчится безъязыкая — / ей нечем кричать и разговаривать».
Если не признать роли поэта как участника жизнетворения, то нельзя понять сущности поэзии.
Поэзия есть искусство чувства, поверенного разумом, искусство мысли, поверенной чувством. Если на ваших весах (разум — чувство) одно плечо перевешивает другое — поэзия подавлена, дисгармония пересиливает в стихотворении все, что в него вложено, и оно саморазрушается.

Примерами поэтической гармоничности можно назвать стихи Пушкина, Баратынского, а в наши времена — Ахматовой. Когда-то о взаимной уравновешенности масс в скульптуре говорил Микеланджело. Такое же впечатление производят лучшие образцы мировой поэзии.

Поэзия, как вторая реальность, дает нам возможность и способ цельности восприятия действительности,
не говоря уж о воспитательном значении искусства, а в этом его роль чрезвычайно велика, не менее, чем роль научного миропонимания.

КК: – Арсений Александрович, вам известно, что многие — особенно западные поэты — отстаивают свое право на дисгармоничность, ибо мир нынешний резко дисгармоничен и поэзия не может не выражать это...

АТ: – Дисгармонии и хаоса всегда было предостаточно. Что же делать поэту — и тогда, и сейчас, и завтра? Поэт живет «ради чего-то». А для того, чтобы просто выражать хаос, распад, стоит ли жить? Блок говорил, что поэт добывает и вносит гармонию во внешний мир. «Поэт — сын гармонии; и ему дана какая-то роль в мировой культуре». Сказано ясно. Что к этому добавить?

КК: – Говорят, что научное сознание принципиально отлично от поэтического, что поэзия гораздо ближе к мифотворчеству, чем к объективному познанию. В ваших стихах удивительно органично сочетается современно-космическое и историческое сознание («Я человек, я посредине мира...») с цельным поэтическим чувством. Как это получилось, благодаря чему, имеет ли перспективы для поэзии, или это дело чисто индивидуальное?

АТ: – Человек занимает в мире центральную позицию относительно макро- и микромира. Современная аппаратура дает ему возможность наблюдать большой и малый миры. Он центроположен также и по свойству своих впечатлений; отсюда проистек антропоцентризм. Человеческий разум вмещает в своих пределах Вселенную. Вот почему мне кажется несправедливым взгляд на человека как на ничтожную песчинку в мироздании. Я не считаю, что такой взгляд на вещи говорит о научности моих представлений, но он — мой и волей-неволей отразился в моих стихах. Что касается историзма человеческого самосознания, то он традиционен в нашей поэзии («Блажен, кто посетил сей мир / В его минуты роковые!»). Мы живем именно в «роковые минуты» мира. Я убежден в том, что чувство любви к человеку, к своему народу, к людям и природе вообще оказывает благотворное влияние на самосознание человека, определяемого как центральная фигура в пространстве и времени. Человечность человека — это то, что определяет русскую литературу как один из ее активнейших морально-этических двигателей. Такая сущность классической русской литературы унаследована нами сполна и продолжаема русскими писателями нашего времени и нашей среды. Такое чувство историзма чрезвычайно перспективно.

КК: – Вы любите и хорошо знаете музыку. Мы только что говорили о научном миропонимании, об историзме. Я знаю о вашем увлечении астрономией... Музыка — это как другой полюс душевного притяжения?

АТ: – Музыка — искусство двойной сущности: с одной стороны, она в высших своих проявлениях ничего не выражает помимо самой себя (Бах, Моцарт в непрограммных сочинениях). Но она говорит о самых таинственных движениях человеческого духа. Она самое загадочное из человеческих искусств.

С другой стороны, музыка наиболее «математическое» искусство изо всех искусств. Но, может быть, и математика в своих поисках гармонии — музыкальна?

КК: – Математик интуитивно чувствует, что красивое решение задачи — верное решение...

АТ: – И сознательно. Коперник искал математическое выражение «гармонии сфер». Вот что интересно: все физики, все математики искали красоты решений.
Все — от Пифагора до Эйнштейна. Это, я бы сказал, эстетический подход к созданию модели мира...

КК: – Можно сказать, что в науке расчет предчувствует красоту, а в искусстве красота предполагает расчет...

АТ: – В основе музыки лежит композиторский расчет. Как и в балете... «И пробует волю твою на зубок / Холодный расчет балерины». Музыка наиболее научна среди искусств. Но она и наиболее «непосредственна».
«Музыка» истории была слышна Блоку, не слышавшему ее как искусства (обыкновенного музыкального слуха у него не было).

Мы говорим о «музыке» в поэзии. Мне кажется, что в таких суждениях звучит оценка гармоничности стихотворения. Речь не о внешней мелодичности. Пресловутые «музыкальные» стихи Бальмонта «Чуждый чарам черный челн» могут служить примером антимузыкальности. Фонетическая оснащенность русского языка дает поэту возможность создания в полной мере стройного мелодизма, гармонического стихотворения. Как пишется стихотворение? Психология поэтического творчества — дело темное, но этот процесс во многом сходен с построением композиции музыки. И там, и там есть чувство, которое контролируется разумом. Музыка — скупо логична. Так логична соната. Подобно сонате логичен, например, сонет. Но логичны они логикой художественной, логикой искусства (пусть порой нелогичной с точки зрения формальной логики).

КК: – Проверяете ли вы написанное стихотворение «на музыкальность»? Читаете ли его вслух?

АТ: – Музыка всегда рассчитана на исполнение, причем многое зависит от исполнителя. В поэзии — не так или не совсем так. Я уверен, что стихотворение существует, если оно написано. И только. Совсем не обязательно читать его вслух, «исполнять»...

КК: – Но стихотворение зависит от восприятия читателя. Он, читая, становится как бы исполнителем. Плохим или хорошим...

АТ: – Да. Но стихотворение тут ни при чем. При чем — читатель...

КК: – И все-таки вам приходится читать стихи перед большой аудиторией. Что это дает? Вы отвечаете на множество вопросов...

АТ: – Вопросы слушателей на чтениях стихов так пестры, что описать их одним росчерком пера невозможно. Молодые поэты просят разрешения прислать стихи на отзыв. Менее скромные требуют этого. Слушатель хочет узнать историю жизни автора. Услышать из уст автора те или другие стихи. Никто из любителей-сочинителей не хочет сравнить свои стихи с теми, что слышит на вечерах. Многие просят высказаться о поэтах, наших современниках. Все мы, участвующие в таких чтениях, стараемся дать больше своим слушателям, чем сами получаем от них.

КК: – А все-таки дает ли что-нибудь поэту непосредственное общение с читателями? В Польше и в Румынии я слышал от некоторых поэтов, что стихи рассчитаны на диалог читателя с книгой, общение наедине. Что публичное исполнение стихов — профанация поэзии. У нас есть и другая традиция... Невозможно себе представить выступление Рильке в Лужниках, но и невозможно себе представить Маяковского без трибуны...

АТ: – Да, живое общение с читателями что-то дает, чувствуешь встречные токи, эмоциональную связь с сотнями сердец. Но нельзя обольщаться и преувеличивать степень такого контакта. Все-таки наибольший успех в устном чтении имеют стихи программные, остросюжетные. Я уж не говорю о юмористических, сатирических стихах, о пародиях. Немалое значение имеют и эстрадные данные, актерские качества поэта. Некоторые читают так, словно хотят продать свой товар дороже, чем он стоит. А мне кажется, что это неловко делать. В стихах уже есть все, чего они стоят. Очень строго и достойно читал свои стихотворения Блок. Он слушателя приглашал быть соучастником судьбы, а не зрелища...

КК: – В самом слове «стихотворение» уже сказано, что оно сотворено поэтом. Но нет ли и обратной связи? Не воздействуют ли стихотворения на самого их создателя?

АТ: – Когда вы чувствуете, что ваши новонаписанные стихи нечто более ценное, чем едва «разыгранный Фрейшиц / Перстами робких учениц», когда вы умудрились написать нечто соответствующее замыслу, который ранее вы не осознавали как краеугольный камень вашего миропонимания, мироощущения, хоть, может быть, и не знали раньше, что замысел зародится в вашей душе, когда вы ощущаете, что вдохновение ваше вспыхивало не напрасно, вы понимаете, что такое счастье. Пусть «вдохновение» — устаревший романтический термин, но если бы оно не было «нас возвышающим обманом», то его нужно было бы придумать. Высокое призвание поэта не выдумка, не средство обмана. Пушкин утверждает равенство «поэт — пророк». И чтобы не разменивать золотого своего дарования на копейки успеха и жизненных благ, мы — и поэты, и их читатели — должны отнестись к слову поэта как к его делу и к его служению искусству — как к подвигу. Поэзия — это невероятно высокое искусство, как и все остальные искусства. Поэзия — опасное занятие, она требует оплаты жизнью и смертью.

(продолжение интервью - здесь)

Интервью целиком в pdf (скан из книги)

Интервью взято из книги Тарковский Арсений. Стихотворения разных лет. Статьи. Заметки. Интервью. / Сост., подг. текст. и коммент. М.А. Тарковская, В.А. Амирханян, под ред. Д.П. Бак - М.: Государственный литературный музей, 2017. - 608 с.

Эту замечательную книгу, вышедшую в этом году, можно купить в интернет-магазинах, "Фаланстере" и др. В нее вошло много неопубликованного из наследия Арс. Тарковского.

post comment

... [05 Dec 2017|07:00pm]

_o_tets_


Арсений Тарковский. Матвеевское, Дом ветеранов кино, 1980-е гг. Фото В. Дегтярева

Взято из книги Тарковский Арсений. Стихотворения разных лет. Статьи. Заметки. Интервью. / Сост., подг. текст. и коммент. М.А. Тарковская, В.А. Амирханян, под ред. Д.П. Бак - М.: Государственный литературный музей, 2017. - 608 с.
2 comments|post comment

... [25 Jun 2017|11:20pm]

_o_tets_
Сегодня 110 лет со дня рождения Арсения Александровича Тарковского.

К юбилею собрал, думаю, самую полную на сегодня коллекцию* чтения Арсением Тарковским своих стихов.

В первом комментарии под youtube-роликом - список стихотворений и ссылки на каждое - в один клик перемещаетесь на нужное.

На Яндекс.диск выложил архив: стихи - в виде отдельных файлов; плюс два видео, плюс Собрание сочинений в pdf:

https://yadi.sk/d/aha2zeZ13KSFpB

Также, как всегда, рекомендую библиотеку Imwerden (часть аудиозаписей - оттуда), где можно скачать в pdf книги АТ:

http://imwerden.de/razdel-264-str-1.html

===

* самую полную - из того, что в открытом доступе есть в сети, включая док. фильмы. Нет сомнений, что записей существует больше.

UPD: И тут же нашлась еще одна запись, причем очень ранняя - 1947 года, "Кузнечики". Спасибо "Старое радио"!

5 comments|post comment

Воскресенье 9 апреля 14.00 - в Кинолектории фильм А.Тарковского "АНДРЕЙ РУБЛЕВ" (2 часть) [07 Apr 2017|09:53pm]

arkadiy_maler
Оригинал взят у arkadiy_maler в Воскресенье 9 апреля 14.00 - в Кинолектории фильм А.Тарковского "АНДРЕЙ РУБЛЕВ" (2 часть)


9 апреля Воскресенье 14.00 в Кинолектории Аркадия Малера при храме Живоначальной Троицы на Воробьевых горах состоится киноведческая лекция, показ и обсуждение фильма Андрея Таковского "АНДРЕЙ РУБЛЕВ" (2 часть, 1966 г.). К 85-летию великого кинорежиссера.

В ролях: Анатолий Солоницын, Николая Бурляев, Николай Сергеев, Николай Гринько, Иван Лапиков, Ролан Быков, Юрий Никулин, Юрий Назаров, Михаил Кононов, Ирма Рауш и др.

Вход свободный.

Адрес: улица Косыгина, дом 30. ХрамЖивоначальной Троицы находится слева от Смотровой площадки МГУ, ближайшая станция метро – «Воробьевы горы». Также до храма можно доехать на троллейбусе №7 от станций метро «Октябрьская», «Ленинский проспект», «Киевская», «Кутузовская» и «Парк Победы».
post comment

СТАЛКЕР АНДРЕЙ ТАРКОВСКИЙ [01 Apr 2017|05:45am]

strannik1990
Сталкер Тарковский_1

4 апреля исполнилось бы 85 лет гениальному русскому кинорежиссёру Андрею Арсеньевичу Тарковскому. Его называют «кинематографический бог».
Я вырос на фильмах Тарковского: они очень сильно повлияли на меня и в личностном плане, и в творческом. Я пытаюсь развивать то, чему научился у Тарковского, стараюсь быть его достойным продолжателем.
10 марта 2017 года меня пригласили на Студию документальных фильмов посмотреть заново отреставрированный фильм Андрея Тарковского «Сталкер». К моему удивлению, зал на 300 мест был битком. Пришлось даже поставить дополнительно стулья, чтобы усадить всех желающих, приехавших даже из Москвы и окрестностей.
Мне было крайне интересно, почему молодежь ломится на фильм, которому скоро исполнится 40 лет.



Читай и смотри далее - СТАЛКЕР АНДРЕЙ ТАРКОВСКИЙCollapse )
post comment

26 марта Воскресенье 14.00 - в Кинолектории фильм Андрея Тарковского "АНДРЕЙ РУБЛЕВ" [25 Mar 2017|12:25pm]

arkadiy_maler
Оригинал взят у arkadiy_maler в 26 марта Воскресенье 14.00 - в Кинолектории фильм Андрея Тарковского "АНДРЕЙ РУБЛЕВ"


26 марта Воскресенье 14.00 в Кинолектории Аркадия Малера при храме Живоначальной Троицы на Воробьевых горах состоится киноведческая лекция, показ и обсуждение фильма Андрея Таковского "АНДРЕЙ РУБЛЕВ" (1 часть, 1966 г.). К 85-летию великого кинорежиссера.

В ролях: Анатолий Солоницын, Николая Бурляев, Николай Сергеев, Николай Гринько, Иван Лапиков, Ролан Быков, Юрий Никулин, Юрий Назаров, Михаил Кононов, Ирма Рауш и др.

Вход свободный.

Адрес: улица Косыгина, дом 30. Храм Живоначальной Троицы находится слева от Смотровой площадки МГУ, ближайшая станция метро – «Воробьевы горы». Также до храма можно доехать на троллейбусе №7 от станций метро «Октябрьская», «Ленинский проспект», «Киевская», «Кутузовская» и «Парк Победы».
post comment

Тарковский и Высоцкий [24 Feb 2017|04:29pm]

_o_tets_


Андрей Тарковский о Владимире Высоцком
post comment

К 30-летию со дня смерти Андрея Тарковского + [29 Dec 2016|03:25pm]

elena_maler



Сегодня, 29 декабря 2016 года, исполняется ровно 30 лет со дня смерти Андрея ТАРКОВСКОГО.

Но вряд ли сегодня хоть в одном кинотеатре Москвы и хоть по одному телеканалу покажут любой из его шедевральных фильмов… Как же жаль, что его московский дом на улице Щипок (1-й Щипковский пер., 26) был снесен и так и не восстановлен, хотя его обещали не только восстановить, но и открыть в нем культурный центр… И я совсем не уверена, что сегодня появится хотя бы один букет цветов на могиле «человека, который увидел ангела» на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа - а был бы он перезахоронен рядом с отцом, в Переделкино - поехала бы туда сама… А то малое, что сегодня состоится в Москве – это вечер памяти и фотовыставка в Центре фотографии братьев Люмьер. Многим кажется, что у нас в стране существует «культ Тарковского» - а на самом деле, у нас большие проблемы даже с сохранением его наследия…

К сегодняшней дате на радио Маяк вышло большое интервью с его сестрой, Мариной Арсеньевной Тарковской, которое я очень рекомендую и выдержку из которого как раз об этом я здесь опубликую.

Ведущий, Антон Долин: «Есть ощущение недоисследованности, недоизученности, недооцененности Тарковского во всяком случае здесь, в России, при том, что существует вокруг него и культ, и издаются книги и много всего происходит. Недавний пример: я стал искать возможность купить все его фильмы на DVD в России – и увидел, что такого издания в России не существует. В итоге я купил такой диск в Лондоне, по качеству – издание идеальное… Другой пример: главная его книга «Запечатленное время, которую он писал на протяжении всей жизни, его важный теоретический труд о кино, стоит на полках всех книжных магазинов в Америке, Англии, Франции, Германии, Италии – везде я его видел, а в России его нет… А что с музеем Тарковских в Москве? Где он? Он же обязан быть? Должно же быть какое-то место, которое было бы домом, в котором можно было бы увидеть его фильмы, купить посвященные ему книги, увидеть какие-то артефакты, которых, я надеюсь, осталось достаточно много… Тарковский – это бренд, один из тез брендов, которые заставляют нас гордиться Россией и русской культурой XX века. И то, что вокруг этого бренда так мало всего создано, даже с каких-то чисто прагматических позиций, в России – это крайне удивительно»

Марина Арсеньевна Тарковская: «Когда обращались в московское начальство с идеей все-таки восстановить этот дом в 1-м Щипковском переулке, то говорилось так: нам нужны те проекты, которые тут же приносят доход. Я занималась этой проблемой, это была моя идея, очень давно. После смерти Андрея собралась комиссия по наследию, здесь в Москве, во главе с Элемом Климовым, на которой я и сказала, что хорошо бы в этом доме возник музей. И вот Андрея нет уже 30 лет, и 29 лет длится эта история. Уже существовал план, уже были на это какие-то деньги – и все это замораживается…»

У кого-нибудь есть комментарии? У меня – нет… Разве что, с окончанием "Года российского кино" всех нас...

Не знаю, насколько это действенно, но здесь можно подписать петицию "Восстановить и открыть дом Андрея Тарковского в Москве"

1 comment|post comment

Пятница 19.00 - в Кинолектории Аркадия Малера фильм Андрея Тарковского "ЗЕРКАЛО" [26 Feb 2016|01:32am]

arkadiy_maler


26 февраля, Пятница, 19.00 в Кинолектории Аркадия Малера
"История мирового философского кино" при храме св.Никиты Мученика на Старой Басманной состоится киноведческая лекция, показ и обсуждение фильма Андрея Тарковского "ЗЕРКАЛО" (1974 г.).

Величайший киношедевр всех времен и народов, апофеоз Андрея Тарковского. Фильм-интроспекция, обозначивший последний водораздел между массовым и интеллектуальным кино. Именно с этого фильма начинается история по-настоящему авторского кинематографа, именно он стал законодателем ни с чем не сравнимого стиля поэтического киносозерцания, той самой “тарковщины”, на которую неуклонно ориентируются все режиссеры-философы до наших дней. Сюжет фильма – это погружение в себя русского интеллигента 70-х годов, размышляющего как об истории своей семьи, так и о всем человечестве. Сквозь бытовую повседневность теплого деревенского дома и холодной столичной квартиры проявляются символы и цитаты мировой культуры. В каждом забытом осколке отражается вся вселенная. Контрасты мировой войны и военного мира, сталинского детства и застойной зрелости, ледяной зимы и цветущего лета, русской деревни и советского города, мироощущения одинокой женщины и потерявшегося мужчины – не исключают, а дополняют друг друга, слагая образ единого, трагического, но бесконечно красивого мироздания. Непреодолимая красота бытия намекает на то, что в мире все-таки есть какой-то смысл и какая-то надежда, что где-то есть то, что важнее жизни и её счастья.

Голос автора – Иннокентий Смоктуновский.

В фильме звучат стихи Арсения Тарковского в исполнении самого поэта.

В ролях: Маргарита Терехова, Олег Янковский, Алла Демидова, Николай Гринько, Юрий Назаров, Анатолий Солоницын, Лариса Тарковская, Тамара Огородникова, Филипп Янковский, Игнат Данильцев и др.

ВХОД СВОБОДНЫЙ.

Адрес: метро "Курская" или "Красные ворота", улица Старая Басманная, дом 16.
post comment

Да только воз и ныне там [27 Dec 2015|11:10am]

umbertin
IMG_5432.JPG

В ноябре 2015 года, пребывая в Москве в команировке, осуществил свою давнюю мечту: посетил 1-й Щипковский переулок, чтобы пройтись по тем местам, где ходил АТ, где он жил и рос. Нашел легко и вот, что увидел:

IMG_5432.JPG

Захламленный пустырь за ржавым скособоченным забором.
И вывеска Мосреставрации с датой окончания работ по восстановлению "дома Тарковского": 25 октября 2015 года.
А на дворе уже ноябрь. А восстановление еще и не началось.
Долго ли еще будет длиться разработка проектной документации?

Я пролез сквозь дыру в заборе, побродил по пустырю, дошел до того места, где стоял когда-то дом, и подобрал пару камешков, как мне показалось по их виду, оставшихся от разрушенного дома.
И ушел восвояси.
А камешки у меня дома теперь лежат. Воспоминанием.
post comment

Кинолекторий Аркадия Малера - Пятница 19.00 - 2 часть фильма А.Тарковского "Андрей Рублев" [22 Oct 2015|11:27pm]

arkadiy_maler


23 октября Пятница 19.00 в Кинолектории Аркадия Малерапри храме св.Никиты Мученика на Старой Басманной состоится киноведческая лекция, показ и обсуждение 2 части фильма Андрея Тарковского "АНДРЕЙ РУБЛЕВ" (1966).

В ролях: Анатолий Солоницын, Николая Бурляев, Николай Сергеев, Николай Гринько, Иван Лапиков, Ролан Быков, Юрий Никулин, Юрий Назаров, Михаил Кононов, Ирма Рауш и др.

Вход свободный.

Адрес: метро "Курская" или "Красные ворота", улица Старая Басманная, дом 16.
post comment

Кинолекторий Среда 19.00 - фильм Андрея Тарковского "Андрей Рублев" [14 Oct 2015|12:23am]

arkadiy_maler


14 октября Среда 19.00 в Кинолектории Аркадия Малера при храме св.Никиты Мученика на Старой Басманной состоится киноведческая лекция, показ и обсуждение фильма Андрея Тарковского "АНДРЕЙ РУБЛЕВ" (1966).

В ролях: Анатолий Солоницын, Николая Бурляев, Николай Сергеев, Николай Гринько, Иван Лапиков, Ролан Быков, Юрий Никулин, Юрий Назаров, Михаил Кононов, Ирма Рауш и др.

Вход свободный.

Адрес: метро "Курская" или "Красные ворота", улица Старая Басманная, дом 16.
post comment

Гениально! [26 Sep 2015|10:22am]

jkl_jkl


Я никогда не ожидал от Натальи Бондарчук такого глубокого понимания жизни и творчества Мастера.
post comment

Андрей Тарковский о вечном [25 Sep 2015|09:20pm]

jkl_jkl


18 ноября <1985 года>
Болен. Бронхит и какая-то ерунда с затылком и мускулами, которые давят на нервы. В результате чего очень болит шея и плечи. Кашель, сопли. А в то же время надо озвучивать. Время уходит.

19 ноября
Был на приеме у массажиста — у меня в результате нервных стрессов ужасные плечи и спина. И надо, кажется, делать маленькую операцию жировика на правой лопатке. Он говорит, что опасно оставлять его надолго.

23/24 ноября
Болен довольно тяжело.

30 ноября
Болен. Пришлось сделать общий анализ крови и рентген легких. Результаты пока неизвестны.

6 декабря
Болен.
Сделан рентген. В левом легком затемнение. То ли воспаление легких, то ли что-нибудь похуже. Врач послал снимки на консультацию. Вчера кашлял кровью. Сегодня тоже, но меньше.

7 декабря
Чувствую себя отвратительно.

10 декабря
Врач сказал, что 13-го, в пятницу (ну и денек!), мне надо идти к профессору-легочнику. И там же (предварительно) сделать еще один снимок легких.

Чем я становлюсь старше, тем большей загадкой становится для меня человек. Он как бы уходит из-под наблюдения, вернее, моя логика, система оценок его разрушается, и я перестаю уметь делать о нем выводы. С одной стороны, рухнувшая система — это хорошо. Но хорошо, когда рушатся многие системы ради оставшейся одной, но не дай Бог утерять все.

А тут на днях, лежа в постели — я не спал! — вдруг отчетливо увидел изнутри свои легкие, вернее, часть легкого и дырку в нем — кровавую, но с остановившейся кровью. У меня раньше не было подобных видений.

11 декабря
Болен. Лежу. Ужасно болит внутри, в легких.

Сегодня во сне видел Васю Шукшина, мы с ним играли в карты. Я его спросил:
— Ты что-нибудь пишешь?
— Пишу, пишу, — задумчиво, думая об игре, ответил он.
А потом мы, кажется, уже несколько человек, встали, и кто-то сказал:
— Расплачиваться надо (в том смысле, что игра кончилась и надо подсчитать ее результаты).

Очень плохо. Сильный сухой кашель и острая боль в легких. Головная боль.

13 декабря
Вот уж поистине черная пятница. Был у врача в Королингской клинике. Они были очень внимательны. Даже слишком: делали анализы во внеурочное время. Видимо, Слава Ростропович использовал свое влияние каким-то образом. Сегодня сделали новый снимок (вернее, несколько снимков). В левом легком что-то есть. Врач сказал — или воспаление (но вряд ли, т. к. затемнение не рассосалось, то есть не изменилось под действием антибиотиков, которые я принимал это время), или туберкулез, или опухоль.

Он спросил, где я предпочел бы делать операцию в худшем случае. Я думаю, может быть, ее совсем и не надо делать. Только мучиться без результатов. Это все-таки легкие, не грудь у женщины. Взяли анализ из таинственной шишки на голове, возникшей месяц тому назад совершенно без причины и неожиданно. Сделали провокацию ТВС также, чтобы посмотреть реакцию. Они хотят выяснить все к 20 декабря. Но я почему-то не верю в лучшее.

Но видение — когда я видел дырку в легком — скорее, это походило на каверну, а не на опухоль. Хотя я не уверен, я не знаю, как должна была бы она выглядеть. Просто впечатление такое, что вокруг раны было как-то чисто, доброкачественно.

Надо было бы застраховать жизнь в Италии. Теперь это будет трудно: наверное, есть специальные комиссии (медицинские).

15 декабря
Человек живет и знает, что он умрет рано или позже. Но не знает, когда, и поэтому отодвигает этот момент на неопределенное время.

Это помогает ему жить. А я сейчас — знаю. И ничего не может мне помочь жить. И это очень тяжело. Но самое главное — Лара. Как сказать ей?! Как своими руками нанести ей этот ужасный удар?!

16 декабря
Сегодня целый день провел в больнице. Мне разрезали мою шишку на голове и вырезали кусок для анализа. Доктор говорит, что анализы плохие и что: или опухоль не лечится совсем, или на 80 % лечится, если окажется определенного типа. Но, судя по всему, дело мое плохо.

Как я буду говорить с Ларой?

21 декабря
23-го лечу в Италию. Беру все вещи. Хочу поговорить с Михалом насчет того, как доделать картину, если я не смогу приехать в Стокгольм для этого. Я чувствую, что не смогу. С каждым днем все хуже.

А ведь прав был Борис Леонидович, а Лара? Когда сообщил, что мне осталось сделать лишь четыре картины. Помните спиритический сеанс у Ревика? Только Б. Л. считал неправильно. Он знал, что я сделаю семь фильмов, но считал также «Каток и скрипку», которую считать не следует. Так что он не ошибся.

Как Лариса воспримет все это? Как дальше вести себя ей по отношению к Андрюше и маме? Надо продолжать добиваться их выезда. Андрюше нужна свобода. Нельзя жить в тюрьме. И если мы пошли по этому пути, то надо идти до конца.

10 января Париж, больница
Я в больнице в Париже. Уже пять дней. Мне делали первый курс (пятидневный) радио- и химиотерапии. Впечатление ужасное. Еще через 2–3 недели будет еще пять дней, и так еще четыре раза. Что это даст, никому не известно.

Сейчас позвонила Марина Влади (которая помогает нам вместе с Леоном Шварценбергом — врачом, который меня лечит). Позвонила и сказала, что Воронцов, посол, сказал ей, что Андрюшу выпускают буквально на днях. Неужели нужно смертельно заболеть, чтобы быть вместе! Теперь, Андрей, надо жить!

11 января
Да, вчера забыл важное: Марина дала мне на лечение два чека — на 16 и на 5 тысяч франков. Она просто ангел.

Живем (сейчас Лара) у Занусси. Все помогают. Франция хочет дать нам (очень скоро) паспорта и квартиру (государственную) и оплачивает лечение (до конца. Звучит грустно).

Чувствую себя плохо — вся брюшина онемела, и анестезия не проходит. Сегодня первую ночь спал без наркоза.
4 comments|post comment

... [24 Sep 2015|03:04pm]

arttasalov

Андрей Тарковский: Вера — это единственное, что может спасти человека

Интервью с Шарлем-Анри де Брантом. Настоящее интервью впервые на русском языке было опубликовано в журнале «Искусство кино» 1989 № 2 под названием: «Красота спасет мир...» Интервью с Андреем Тарковским вел Чарлз-Генри де Брант. Перевод М. Чаковской с англоязычного издания «Month».
4 comments|post comment

Андрей Тарковский был глубоко несчастным человеком :( [02 Sep 2015|09:24pm]

jkl_jkl


он никогда не простил отца за то, что тот бросил его в пятилетнем возрасте, тогда, когда мальчик Андрюша в нём наиболее нуждался

он никогда не простил мать за ту причину, по которой она рассталась с отцом

он развёлся со своей первой женой, красавицей Ирмой, потому что она его никогда не любила

он женился второй раз по залёту, и через месяц после женитьбы родился второй сын

он остался за границей под мощным давлением жены, которой, впрочем, это счастья не принесло, поскольку она умерла вскоре после Андрея Арсеньевича

он написал завещание в пользу одной только жены по её настоятельной просьбе

он умер на чужбине, где его могила никому не нужна

он мог выражать своё я только языком кинематографа, а в жизни самостоятельным человеком не был, и все его поступки были подотчётны другим людям


говорят, чтобы мясо было вкусным, животному, перед тем, как его забить, нужно дать немножко помучиться :(


Что такое истина? Понятие истины? Скорее — нечто настолько человеческое, которое скорее всего не имеет эквивалента с точки зрения объективной, внечеловеческой, абсолютной. И раз человеческое, значит ограниченное, нераздельно подавленное рамками человеческой среды с точки зрения материи. Связать человеческое с космосом не мыслимо. Истину-тоже. Достигнуть в своих рамках (эвклидовских и ничтожных в сопоставлении с бесконечностью) величия — значит доказать, что ты всего-навсего человек. Человек, который не стремится к величию души, — ничтожество. Что-то вроде полевой мыши или лисы, Религия — единственная сфера, отомкнутая человеком для определения могущественного. А «самое могущественное в мире то, чего не видно, не слышно и не осязаемо», — сказал Лао-Цзы.


Очень давно не видел отца. Чем больше я его не вижу, тем становится тоскливее и страшнее идти к нему. У меня явные комплексы в отношении родителей. Я не чувствую себя взрослым рядом с ними. И они, по-моему, не считают взрослым меня. Какие-то мучительные, сложные, не высказанные отношения. Как-то непросто все. Я очень люблю их, но никогда я не чувствовал себя спокойно и на равных правах с ними. По-моему, они тоже меня стесняются, хоть и любят. Странно. Мы с Ирой разошлись, у меня новая, другая жизнь, а они делают вид, что ничего не замечают. Даже сейчас, когда родился Андрюшка.

(NB. Завтра или послезавтра сходить в загс и зарегистрировать его.)

Стесняются прямо со мной заговорить обо всем этом. И я стесняюсь. И так всю жизнь. Очень трудно общаться по принципу «черного и белого не покупать, „да“ и и „нет“ не говорить». Кто в этом виноват? Они или я, может быть? Все понемногу. Но, тем не менее, мне надо еще до отъезда в Японию появиться у отца. Ведь он тоже мучается оттого, что наши отношения сложились именно так. Я же знаю. Я даже не представляю, как сложились бы они дальше, если сломать лед самому. Мне. Но это очень трудно. Может быть, написать письмо? Но письмо ничего не решит. Мы встретимся после него, и оба будем делать вид, что никакого письма не существует. Достоевщина какая-то, долгоруковщина. Мы все любим друг друга и стесняемся, боимся друг друга. Мне гораздо легче общаться с совершенно чужими людьми почему-то


Мать иногда говорила о том, что Арсений думает только о себе, что он эгоист. Не знаю, права ли она… Обо мне она тоже имеет право сказать, что я эгоист. Я, наверное, эгоист. Но ужасно люблю и мать, и отца, и Марину, и Сеньку. Но на меня находит столбняк, и я не могу выразить своих чувств. Любовь моя какая-то недеятельная. Я хочу только, наверное, чтобы меня оставили в покое, даже забыли. Я не хочу рассчитывать на их любовь и ничего от них не требую, кроме свободы. А свободы-то и нет, и не будет. Потом, они меня осуждают за Иру, и я это чувствую. Ее они любят, и любят нормально и просто. Я не ревную, зато хочу, чтобы меня не мучили и не считали святым. Я не святой и не ангел. А эгоист, который больше всего на свете боится страданий тех, кого любит.
8 comments|post comment

navigation
[ viewing | most recent entries ]
[ go | earlier ]